Предыдущую статью читайте здесь:
Осенью 1916 года «Аврора» все еще стояла при заводе – продолжались ремонтные работы. Матросы много контактировали с заводскими мастеровыми: когда люди вместе работают, они неизбежно начинают и много общаться, так сказать, в неформальной обстановке. А надо сказать, что на тот момент довольно сильные революционные кружки и большевицкого, и эсеровского толка имелись и на Новом Адмиралтействе, и на Франко-Русском заводе. Да и у самой «Авроры» была к тому времени достаточно устойчивая партийная организация – 42 моряка-большевика. Вроде бы и немного – на фоне общей численности команды. Но достаточно для того, чтобы вести плановую антиправительственную агитацию и в собственном экипаже, и в городе, коль скоро сроки ремонта были сорваны, и крейсер здесь так надолго «засел»…
Аргументов у агитаторов хватало: их в изобилии предлагало само время. В прежнюю войну Россия очутилась на грани катастрофы. Теперь – новая война – и угроза новой катастрофы. Войска на суше несут огромные потери. Во флоте надрываются на минно-артиллерийских позициях одни ветераны, а «лучшие и новейшие» только в тыловой базе паек проедают. Кстати, паек этот день ото дня скудеет… В тылу тоже, как написала одна из оппозиционных газет, «ничто так не регулярно, как регулярные перебои со снабжением». Проще говоря, в стране начинает не хватать хлеба, теплых вещей, мяса, крупы, керосина, медикаментов, сапог… Так выигрывают войну? Нет. Никакая доблесть рядового солдата или матроса не спасет положение, если поражение, фактически, запланировано экономическим состоянием державы и неадекватными действиями ее генералов, министров и самого монарха. Не то ли же самое в свое время к Цусиме привело?
В годы первой революции 1905 – 1907 года так называемый «главный судовой коллектив РСДРП (б)», во главе которого стояли И.Д. Сладков, Т.И. Ульянцев, Ф.С. Кузнецов-Ломакин, И.А. Ховрин и В.М. Марусев, был разгромлен. Но на руинах одной большевицкой организации выросла другая – «главный коллектив кронштадтской военной организации РСДРП (б)». До поры он вел теоретическую работу, занимаясь так называемым «политическим просвещением» моряков. То есть - распространением на флоте оппозиционной литературы и прессы в основном, марксистского содержания. И – как бы это ни странно звучало, - сдерживанием бунтовских выступлений флотской молодежи вплоть до 1917 года. Почему, ратуя за революцию, большевики этим занимались? А потому, что считали, что если уж восстание – то организованное, всеобщее, с конкретными политическими требованиями, а не «буча» по потемкинскому сценарию. «Мятеж не может кончиться удачей»…
«Аврора», кстати, от неоднократно приписываемых ей некоторыми современными исследователями «бунтарских настроений» была в 1916 совершенно далека. Причина – большой процент старослужащих в экипаже – вплоть до сверхсрочников, которые участвовали в Цусиме (что вы хотите от инструкторского корабля из учебного отряда!). И как раз наличие собственного, хорошо связанного с кронштадтской большевистской «централкой», опытного в конспирации революционного подполья.
Из рапорта капитана первого ранга М.И. Никольского, командира крейсера «Аврора», начальнику 2-й бригады крейсеров от 7 июля 1916 года:
«В то время, когда на других кораблях бригады имели место или массовые аресты по политическим делам, или аресты и обыски с результатами по постановлению жандармских властей, или массовые демонстративные заявления претензий, или недовольство пищей, на "Авроре" не было ничего подобного, кроме одного безрезультатного обыска, проведенного по указанию жандармских властей. Ни одной демонстративной претензии»…
Вместе с тем каперанг Никольский прямо высказал опасение, что при длительном ремонте, а значит, при установлении неформальных контактов с заводскими рабочими, «команда, до сих пор не поддававшаяся преступной агитации, поддастся ей и, как это часто бывает, перейдет в другую крайность - благодаря своей сплоченности из самой надежной во время войны станет самой ненадежной. Почва для этого самая благоприятная - долгая стоянка в Петрограде у завода».
Штаб эскадры порекомендовал каперангу Никольскому и недавно назначенному новому старшему офицеру П.П. Ограновичу испытанное лекарство от бунта способ: «завернуть гайки». Неважно, есть у «Авроры» революционное подполье или нет – требуйте строжайшей дисциплины! Да к тому же, завалите экипаж работой так, чтобы после 12 -14 часов с гаечным ключом или слесарным молотком в руке ребята уставали бы так, что единственным их желанием стала бы мечта выспаться… Тогда, если и влезет вечером какой-нибудь агитатор в кубрик, достанет свою газетку, начнет вслух читать, матросы ему ответят: «Отстань, Вася (или Петя, или Митя, или как там тебя зовут), со своей политикой – мы подрыхнуть хотим!». А ремонт пойдет быстрее.
Никольский совету штаба внял. Эффект получился обратный: матросы глухо роптали, но мотали на ус: чем хуже положение – тем злее командир. Уж не чует ли в перспективе новую Цусиму – и его это бесит, как бесило обреченное положение Второй эскадры адмирала Рожественского после падения Порт-Артура?.. Значит, правильно говорил большевицкий агитатор: империя трещит, одну войну проиграла и со второй то же самое сделает, если вовремя не оторвать ту башку, на которой надета корона – и не построить принципиально новую схему государственной власти...
Более того, изменения в поведении Никольского и в обращении его с нижними чинами замечены были уже и офицерами кают-компании: каперанг получил от ближайших собственных соратников прозвище «маленький Вирен». В честь адмирала Вирена, главного командира Кронштадтского порта, славившегося мелочной придирчивостью к подчиненным.
Есть во флоте добрая традиция: если командир устраивает офицерский коллектив, если его считают «своим человеком» - офицеры приглашают его разделить трапезу за столом кают-компании. Если командира не зовут, предоставляя ему всякий раз обедать в одиночестве – это не совсем тот командир, который нужен кораблю. Показательный факт: «маленький Вирен», каперанг Никольский, не был приглашен в кают-компанию ни разу…
Старший офицер Огранович тоже особым уважением коллег не пользовался. Из воспоминаний мичмана «Авроры» Л. А. Поленова:
«Особенно сильно обострились у всех отношения со старшим лейтенантом Ограновичем, сумевшим за полтора месяца своего старшего офицерства вселить искреннюю ненависть команде крейсера, команде, считавшейся одной из лучших в Балтийском флоте».
Наступил 1917 год. «Аврора» все еще пребывала в ремонте: ей только что установили орудия главного калибра. Шла отладка машин, отделка палуб и внутренних помещений, завоз и монтаж дополнительного бортового оборудования.
А меж тем, в Петрограде назревали новые революционные беспорядки. Причина была почти банальна - голод. На 10 января в Петрограде запасы хлеба могли покрыть потребности города только в течение 10 дней – по самой минимальной для подержания трудоспособности населения норме. 25 января в городе остался всего-навсего трехдневный запас – со снабжением были большие перебои.
Уже 13-14 февраля начались волнения рабочих в Колпине на Ижорских заводах – там рабочие первыми вышли требовать подвоза хлеба от властей. Демонстрации были мирными, лозунги – чисто экономического порядка: введение в условиях продовольственного дефицита строгого учета запасов и честного распределения хлеба в виде пайка по твердым ценам, борьба с хлебной спекуляцией, принявшей устрашающие размеры. Эти рабочие еще кричали «Долой барыгу-лавочника!», а не «Долой царя!».
Вместо хлеба они добились только того, что против них послали солдат. Которые, между прочим, и сами были не очень-то сыты. В результате бойцы, направленные для наведения порядка, отказывались стрелять в народ и проявляли «неподчинение своим командирам»
Из доклада казачьего офицера в Петроградское жандармское управление:
«Они дружелюбно относились к рабочим и, видимо, признавали, что требования тех основательны».
Утром 23 февраля в знак протеста по поводу недостачи хлеба в пекарнях и мелочных лавках начали бастовать заводы Выборгской стороны. На следующий день стачка охватила весь «Большой Питер»… 23 февраля прошла массовая женская демонстрация - тысячи домохозяек и работниц, солдатских вдов и матерей, вышли на столичные улицы с плакатами, требующими прекращения войны, восьмичасового рабочего дня, хлеба…
Из воспоминаний писателя Алексея Толстого:
«...Пешие полицейские в черных шинелях, расположившиеся вокруг памятника Александру III и кучками по Знаменской площади. У вокзала стояли казаки в заломленных папахах, с торопами сена на лошадях... Все ждали».
Кровь в столице полилась тогда, когда полицейские – заметим, не войска! – открыли огонь по демонстрантам. Есть прецедент: на выборгской стороне казаки, присланные в помощь полиции, нагайками разогнали стражей порядка, а не демонстрантов, едва среди рабочей толпы появились раненые.… Не разобрались в обстановке по причине своей деревенской дремучей неграмотности? Были распропагандированы революционерами, или, как теперь модно говорить, «большевиками – немецкими шпионами»? Отнюдь. Они просто тоже, как и рабочие, уже дня три ничего не ели.
Власть наводнила Питер войсками, не позаботившись о том, что солдатики и казачки будут есть, чем коней кормить, где постоем стоять… В казармах бойцы спали по очереди – вповалку на полу, на собственных шинелях. Никаких коек, никаких деревянных нар на такую толпу все равно не хватит, под крышу пустили – и слава богу. Многим приходилось отдыхать и у костров на подталом грязном снегу. Казаки, замеченные Толстым, не зря возили сено с собой: лошадь не человек, голод терпеть не станет, а оставишь корм в расположении части – так тут столько конников, что всегда найдется тот чужой конь, который слопает и спасибо не скажет. В столице и непосредственной близости от нее сконцентрировали армию численностью в 120 000 штыков! К сведению: жилая емкость городских казарм – около 30 000 душ без удобства. Прокормить город был способен не больше. Потому и не всегда хлестала казачья нагайка по рабочей спине - некормленая армия не готова была идти против некормленых горожан. А полицейский – он, видать, не знает, что такое неделю без хлеба сидеть!
К вечеру в Петрограде сгорели жандармское управление, охранная часть, главное тюремное управление и множество околотков…
Через три дня - 26 февраля – новая стачка, теперь уже с участием рабочих и с казенных заводов, переросшая в массовую демонстрацию протеста под лозунгом «Долой войну, долой самодержавие!». Это уже не экономические требования, это – политика. И руководили этим выступлением большевики, решившие, что время для открытого выступления, наконец, настало. Демонстрация была встречена правительственными войсками и полицией – и естественно, переросла в обширное вооруженное восстание.
Из объявления, распространенного по столице командующим войсками Петроградского военного округа генерал-лейтенантом Хабаловым:
«В последние дни в Петрограде произошли беспорядки, сопровождающиеся насилиями и посягательствами на жизнь воинских и полицейских чинов.
Воспрещаю всякое скопление на улицах!
Предваряю население Петрограда, что мною подтверждено войскам употреблять в дело оружие, не останавливаясь ни перед чем, для водворения порядка в столице.
Дано 25 февраля 1917 г.
Командующий войсками Петроградского военного округа Хабалов».
Чтобы лишить моряков возможности поддержать выступление рабочих, командир «Авроры» запретил увольнительные на берег, приказал выставить офицерские караулы у оружейных и ежедневно докладывать ему о состоянии корабельного арсенала. Одновременно Никольский «прекратил всяческое сообщение экипажа крейсера с заводскими рабочими, принимающими участие в антиправительственной стачке». А на сам завод введены были войска – сводная рота лейб-гвардии Кексгольмского полка под командованием прапорщика Г. М. Литвинова.
По сути, каперанг устроил своему крейсеру тот самый «информационный дефицит», который в сложившихся обстоятельствах очень хочется удовлетворить – несмотря на жестко «завернутые гайки». При этом офицерам на «политические вопросы» нижних чинов «маленький Вирен» отвечать запретил. Это была первая ошибка Никольского. А вторая – 27 февраля он разрешил кексгольмским солдатикам «временно» закрыть в канатном ящике «Авроры» троих пойманных на заводе «подстрекателей стачки» - рабочих-большевиков.
Попытка превратить заслуженный боевой крейсер в плавучий арестантский дом и вызвала взрыв в экипаже. Между прочим, для любого корабля это сущее оскорбление! Когда старший лейтенант Огранович доложил, что матросы покинули кубрики и «бухтят» большой толпой на палубе, обсуждая действия своего командира, и убедить их успокоиться и вернуться по местам не представляется возможным – не реагируют на прямой приказ, каперанг понял, что, кажется, влип…
Он резко пошел на попятную. Вызвал кексгольмцев, попросил увести задержанных с крейсера. Но матросы пошли дальше: когда арестанты были под конвоем извлечены из-под брони и выведены на палубу, собравшиеся на шкафуте моряки потребовали их освобождения. И приказу разойтись по кубрикам просто не подчинились.
Следующей ошибкой Никольского была попытка застрелить «зачинщиков бунта». Каперанг, взбешенный отказом матросов выполнить его приказ, открыл огонь из двух револьверов сразу. Так стрелять может только полностью потерявший самообладание человек. А командир, потерявший самообладание, перестает быть командиром.
Выстрелами Никольского и поддержавшего его огнем лейтенанта Ограновича были ранены трое матросов. Один – Прокофий Осипенко - тяжело. Еще двое – легко. Вскоре Осипенко скончался в корабельном лазарете. Кровь порождает кровь…
Под натиском матросской толпы Никольский и Огранович ретировались в свою каюту. Вскоре «маленький Вирен» через верного унтер-офицера Ордина связался со штабом флота, доложил о неповиновении экипажа. Ему пообещали договориться с сухопутными военными и прислать солдат и казаков для усмирения мятежа. К чести Никольского, немного одумавшегося после гибели одного из своих матросов, каперанг от этой идеи отказался, заявив, что «отвечает перед Российским флотом за состояние вверенного ему корабля и не желает на борту никакого погрома».
Из срочной телеграммы командира крейсера «Аврора» капитана первого ранга Никольского командующему флотом адмиралу Непенину:
«При отводе с крейсера трёх подстрекателей толпы, задержанных в городе военным караулом, охранявшим завод, и содержащихся с полдня в судовом карцере по просьбе начальника караула, часть команды бросилась на бак к шканцам, крича "ура" и ругая караул команды. Приказания мои остановиться и отойти от борта и замолчать не были исполнены, и люди продолжали с криками бежать на шканцы. По ним было сделано несколько выстрелов из револьверов, и люди (кучка около 300 человек) разбежались; из них один матрос упал на лёд. Настроение нервное, пока спокойно, но ручаться не могу ни за что; всё зависит от хода событий в городе и появления в районе завода толпы. Вся охрана здешнего района уведена. Никольский».
Из ответа адмирала Непенина:
«Распоряжения ваши считаю правильными; воздержитесь по возможности от употребления оружия. Помощь прислать не могу. Разъясните команде существующее положение вещей и то, что наша задача – боевая готовность, что у меня всё в полном порядке. Непенин».
Кто-то из офицеров напомнил Никольскому, что в пятом году офицеры занимались среди матросов «Авроры» разъяснительной работой – и тем самым предотвратили развитие событий по «потемкинскому» варианту при неповиновении команды. Михаил Ильич велел сыграть «большой сбор» и взялся сам объяснить матросам обстановку – насколько сам ее понимал.
…Так, как он это сделал, можно было только раззадорить бунтовщиков еще больше.
Каперанг обозвал своих нижних чинов «ослами, поддавшимися на пропаганду немецких шпионов, купленных на немецкое золото». Утверждал, что выплеснувшиеся на улицы Петрограда демонстрации и стачки на заводах – результат провокации германских агентов и …бессовестных евреев. Заклеймил солдат, отказывающихся стрелять в демонстрантов, «изменниками отчизны»…
В наши дни многим и сейчас эта точка зрения по душе. Особенно, тем, кто историю знает плохо, а в политике выбирает ту сторону, которой что бы ни рассказывать – лишь бы «теорию всемирного жидо-масонского заговора» почтить. Вот только поверить в то, что регулярно бывающий на борту в связи с ремонтом старый заводской слесарь Яков Харитоныч, который по-русски-то читать в сорок лет научился, а немецкого и не знал никогда, – германский шпион, умному матросу было очень трудно. Равно как и предположить, что курьер революционного подполья белобрысый механик-хохол Тарас Загуляйко, который листовки приносил, на самом деле - еврей… Эх, не ту тактику каперанг выбрал!
Из письма матроса Петра Куркова, участника революционного движения:
«После проверки командир обошел все подразделения, говоря, что мы опозорили корабль, что это легло пятном на него, и грозил всякими бедами на наши головы. Команду распустили, усилили караул до тридцати человек, офицеры ходили по палубам и требовали, чтобы все немедленно ложились спать. Настроение команды было нервное, хотелось какого-то конца. Среди некоторых матросов высказывалось мнение о том, чтобы выключить свет и во тьме отсеков убить командира и других».
Ночью Никольский приказал верным унтер-офицерам вытащить из арсенала пулеметы десанта и установить на мостике. А потом вызвал к себе стармеха, которому завтра предстояло ехать в город, и отдал ему золотой нательный крест, фамильный перстень и обручальное кольцо – пусть передаст супруге каперанга, если завтра Никольского убьют…
В предрассветный час на «Авроре», похоже, никто не спал. Офицеры сошлись в кают-компании и вынесли свой вердикт: пулеметы на мостике не должны заговорить. Даже если будет иметь место попытки бунтующей команды овладеть крейсером. Корабль – еще в ремонте, вооружение установлено частично, боезапаса нет, машины после сборки прокруткой не проверялись – и куда «Аврора» денется от заводской стенки? Даже в случае успеха мятежа, все равно не получится так, как у «Потемкина» - бродить по морю, как Бог на душу положит, и две недели пугать власти. В лучшем случае, революционно настроенные матросы могут сойти на берег и присоединиться к городским демонстрантам. В этом случае кровопролитие на борту было бы совершенно бессмысленным.
Никольский в своей каюте что-то писал, потом комкал бумагу, сжигал и писал снова. Матросы «гудели» по кубрикам, обсуждая события минувшего дня. Но тем не менее, невыспавшиеся и злые, с побудкой вышли на построение, как полагается. И даже по приказу старшего офицера мирно приступили к приборке и ремонтным работам. Очень показательный момент на тему того, как экипаж относится к своему кораблю: «Аврора» была чистая даже в ремонте, а «Потемкин», у которого общекорабельные приборки за все время восстания ни разу не проводились, уже на третий день восстания был похож черт знает на что.
Было утро 28 февраля. Около 9 часов на заводской стенке около стоянки «Авроры» появились рабочие демонстранты с плакатами. Некоторые – с оружием. Принесли красный флаг. Начали звать матросов на берег – участвовать в политическом митинге. И Никольский разрешил... Всем, кроме вахтенных и занятых неотложными ремонтными работами. А таковых оказалась чуть ли не половина экипажа. Увольнительные начали переодеваться из рабочего платья в парадное – в город не принято ходить в том, в чем котлы перебираешь. А каперанг ушел, бормоча проклятия «бунтовщикам», в свою каюту и снова там заперся.
Увольнительные собрались на палубе большой толпой, и тут обнаружилось, что многие взяли с собой винтовки - оружие уже было изъято революционной организацией из десантного арсенала. На сходке, в которой участвовали как авроровцы, так и рабочие демонстранты, всплыл вопрос о том, что вчера прямо на борту крейсера офицером насмерть застрелен матрос Осипенко…
Стихийное собрание как-то само собой переросло в подобие «народного суда». Причем, над уголовным преступником – как-никак, а это ведь смертоубийство! Узнав, что огонь открывал не только командир, но и старший офицер Огранович, объявили его соучастником. А куда следует сдавать убийц? Совершенно правильно догадались, товарищи, – на съезжую, под арест.
А где она теперь – съезжая-то?.. Кто исполняет в этом бунтующем городе обязанности по охране правопорядка и судебному преследованию уголовных правонарушителей? Тогда решили отвести арестованных офицеров не куда-нибудь – а прямо в Таврический дворец. Там, в бывшей резиденции князя Потемкина, разместился теперь Временный комитет Государственной думы. Уж там наверняка подскажут, куда деть смертоубийцу… Тем более, что председатель комитета Михаил Родзянко призвал восставших приводить всех арестованных рабочими советами лиц к нему для решения их судьбы.
Никольского и Ограновича силой вытащили из кают, отобрали пистолеты, кортики и погоны (негоже убийцам в офицерских чинах ходить!), свели с борта на набережную.
Возможно, задержанных офицеров и удалось бы доставить пред светлы очи господина Родзянко. Но некоторые горячие головы из матросов и рабочих потребовали, чтобы для начала Никольский и Огранович «покаялись в кровопролитии перед всем народом», и прямо тут, на камне заводской стенки, встали для этого на колени. Вот что было точно лишним – так это. Уж что-нибудь одно: или действуем по закону и сдаем убийцу с соучастником тому, что нынче называется «революционным правосудием», или устраиваем самосуд с публичным покаянием виноватых…
Старлейт Павел Огранович начал каяться и на колени встал. Каперанг Никольский отказался. Более того, он попытался снова ругаться, мол «кончайте балаган, сволочи».
Вот это-то и поставило точку в его судьбе. Матрос Николай Брагин вскинул «мосинку»: «Сам ты сволочь, вот тебе за братишку нашего, Прошку Осипенко!». Грохнул выстрел. «Маленький Вирен» упал ничком, вокруг пробитой пулей головы на грязной наледи расползлось кровяное пятно. Кровь порождает кровь…
Огранович, видя бесславный и бессмысленный конец своего командира, вскочил на ноги, рыпнулся куда-то в сторону. Но от толпы не убежишь – конвойный матрос-машинист Сергей Бабин поддел его штыком в шею. Стармех Чеслав Малышевич отправил раненого в госпиталь, а тело убитого каперанга на извозчичьей подводе отвез к нему домой.
Популярная ныне версия о том, что Никольский был застрелен за то, что отказался впереди рабочей демонстрации нести красный флаг, лишена документального подтверждения. Зато, по воспоминаниям Чеслава Малышевича, руки обоим офицерам-арестантам моряки связали. Интересно, как могли рабочие и матросы потребовать, чтобы кто-нибудь нес красный флаг в руках, связанных за спиной? И что может символизировать манифестация, впереди которой идет подконвойный арестант под красным флагом?..
Матросский совет выбрал новым командиром лейтенанта Никонова. Вступив в командование «Авророй», этот офицер первым делом отправил адмиралу Непенину телеграмму:
«Доношу, что сего 28 февраля около 9 час. вооружённая толпа рабочих ворвалась на крейсер, отобрала оружие, пулемёты, револьверы и заставила команду вопреки желанию присоединиться к толпе. Убит на берегу толпой командир капитан 1 ранга Никольский, ранен старлейт Огранович, тяжело избит кондуктор Ордин».
Боцмана Ордина, кстати, поколотили до бесчувствия молодые матросы, на митинг не пошедшие. За то, что сам он был большим любителем раздавать затрещины на службе, и, зная, что офицеры неуставных наказаний не одобряют, наловчился это делать так, чтобы не оставлять синяков. Нет синяка – нет и дисциплинарного взыскания за то, что превысил служебные полномочия… Когда этот, с точки зрения матросов, отборный подлюка после выстрела в Николького засел на мостике к пулемету и стал угрожать открыть огонь по толпе моряков и рабочих, его в буквальном смысле слова стащили оттуда за штаны и кулаками отходили так, что он только в госпиталь и годился.
Телеграмму лейтенанта Никонова адмирал Непенин прочесть успел. Ответить на нее – уже нет…
Вице-адмирал Адриан Иванович Непенин был из боевых офицеров. Еще в 1897 году он из Питера был переведен в Сибирский флотский экипаж и назначен в кают-компанию канонерки «Манчжур». Участвовал в подавлении восстания ихэтуаней. Когда в ходе русско-японской войны «Маньчжур», бывший стационером при русском представительстве в Шанхае, был интернирован, Непенин сбежал – несмотря на то, что его подпись тоже была под пактом о неучастии в войне. Офицер ухитрился добраться до Порт-Артура, где успел покомандовать миноносцами «Выносливый», «Расторопный» и «Сторожевой». Под его командованием «Сторожевой» совершил настоящий подвиг: подставил собственный борт под японскую торпеду при атаке японских миноносцев, чтобы она не досталась броненосцу «Севастополь».
Из императорского послания лейтенанту Непенину в связи с награждением его орденом св. Георгия 4-й степени:
«Божией милостью Мы Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и проч., и проч.
НАШЕМУ ЛЕЙТЕНАНТУ АДРИАНУ НЕПЕНИНУ
За отличие, оказанное Вами при отражении в ночь с 1 на 2 декабря 1904 года минной атаки на эскадренный броненосец "Севастополь" и лодку "Отважный", когда Вы, командуя миноносцем "Сторожевой", обнаружили действием прожектора нападавшие миноносцы и, несмотря на открытую по Вас стрельбу и выпущенные мины, продолжали светить, чем способствовали успешному отражению атаки, а равно за самоотвержение, проявленное Вами в следующую ночь, когда Вы, жертвуя собой и своим миноносцем, приняли минную атаку, направленную на "Севастополь", и, невзирая на удар миной в носовую часть, не прекратили огня по неприятелю.
Всемилостивейше пожаловали Вас по удостоению кавалерской думы военного ордена Св. Георгия».
Теперь, будучи уже адмиралом, и вступив в должность командующего Балтийским флотом, Непенин сосредоточил свои усилия на поднятии дисциплины и подготовке флота к летней кампании 1917 года. Он был спокойным и решительным человеком, но слишком долго оставался просто наблюдателем развивающейся революции.
Нередко приходится читать, что адмирал Непенин первым признал Временное правительство. Но так ли это – на самом деле, неизвестно: документального подтверждения присяги адмирала Временному комитету Государственной думы нет. Зато есть воспоминания И.И. Ренгартена, офицера флота, который сам революцию принял и признал, состоя в одной из офицерских общественных организаций, что будто бы Непенин сочувствовал революции.
Но на деле при первых известиях о беспорядках в столице, полученных в Гельсингфорсе 27 февраля, Непенин сохранял верность императору. Лишь 2 марта, когда по флоту стала стремительно распространяться информация о том, что царь подписал отречение от престола, он начинает проявлять свою политическую позицию. И позиция эта оказывается от революционной весьма далека. Одним из требований Февральской революции было прекращение непопулярной в народе войны. А адмирал настаивал на максимальном сохранении боеспособности флота, чтобы иметь возможность эту войну продолжать.
При этом Главный штаб никак адмиралу не помогал получше сориентироваться в обстановке. Ни одного официального извещения об обстановке в столице, ни одного предписания о конкретных действиях штаб Непенина не получил, кроме, разве что, общих фраз о «необходимости принятия мер для поддержания спокойствия».
Более того, одним из первых распоряжений Временного комитета Государственной думы стало… указание прекратить железнодорожное сообщение между Петроградом и Гельсингфорсом. Видимо, чтобы расположенные там флот и войска не выступили на Петроград – давить революцию. А разве это не свидетельство того, что адмирал Непенин не состоял в тайном офицерском революционном кружке и не присягал Временному правительству?..
Утром 28 февраля Непенин разослал по отрядам флота и основным базам радиотелеграмму об образовании революционного правительства и о переходе в Петрограде на сторону этого правительства пяти гвардейских полков. И повторил свою директиву от 12 февраля о необходимости сохранения на флоте строжайшей дисциплины.
На собрании флагманов, состоявшемся тогда же, командующий заявил, что «ни из Ставки, ни от министра определённых указаний не получено, поэтому он сделает то, что сам найдёт нужным»…
В ночь с 28 февраля на 1 марта в очередной раз произошел матросский бунт. Адмирал Непенин принял решение сообщить флоту о приходе к власти в Петрограде Временного комитета Государственной Думы, который требует от войск подчинения своим офицерам. В первой телеграмме командующего Балтийского флота в адрес новой власти, отправленной 1 марта в 9 часов 30 минут утра в адрес М. В. Родзянко в ответ на полученную от него телеграмму с информацией о текущих событиях, слова о политической поддержке новой власти отсутствовали. Командующий только соглашался с правильностью задекларированного курса и извещал о текущих нуждах вверенного ему флота.
В 10 часов утра этого же дня А. И. Непенин послал телеграмму и Николаю:
«Считаю себя обязанным доложить Его Величеству моё искреннее убеждение в необходимости пойти навстречу Государственной думе, без чего немыслимо сохранить в данный момент не только боевую готовность, но и повиновение частей. С огромным трудом удерживаю в повиновении флот и вверенные войска. В Ревеле положение критическое, но не теряю надежды его удержать. Всеподданнейше присоединяюсь к ходатайствам великого князя Николая Николаевича, начштаверха и главнокомандующих фронтами о немедленном принятии решения, формулированного председателем Государственной Думы. Если решение не будет принято в течение ближайших же часов, то это повлечёт за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей родины».
И вот тут Непенину начала поступать информация о неподчинении части войск в столице уже и думским представителям. На широкой волне народного бунта обильно всплыла анархистская пена…Из речи А. Непенина на собрании флагманов:
«Мы не должны вмешиваться во внутренние дела, однако надо признать, что действия Государственной думы патриотичны. Если обстоятельства того потребуют, я открыто заявлю, что признаю Исполнительный комитет Государственной думы и прикажу всем то же. Буду отвечать один, отвечаю головой, но решил твёрдо…».
Похоже, решил-то вследствие осознания полной безнадежности сохранить монархию, а?...
В полдень 2 марта Непенин направил телеграмму личному составу Балтийского флота в которой в частности говорилось: «…я действую в полном согласии с Исполнительным комитетом Государственной думы, который занят строительством тыла и призывает войска к полному повиновению свои начальникам, а рабочих к усиленной работе».
К этому времени адмирал Непенин вполне определился: надо и ему самому, и флоту поддержать Временный комитет Госдумы – они обещали остаться верными союзническим обязательствам по Антанте и продолжить участие России в войне.
В 21 час 40 минут 2 марта у адмирала был телефонный разговор со старым другом – камергером двора Его Величества адмиралом Капнистом. И Капнист сказал:
«…имей в виду, что династию предложено сохранить, но Государя императора или низложить, или его уговорить отречься».
Более того, Непенину в том же разговоре было предложено лично поучаствовать в смещении и аресте финляндского генерал-губернатора. И Непенин послал для этого войска.
И вот, революция, вроде бы, победила. Как писал один популярный поэт-агитатор Демьян Бедный, «Николай отказался от трона, Михаил на него не воссел»… В стране начала формироваться республиканская власть.
4 марта Непенин издал приказ № 302-оп:
«Считаю абсолютно недопустимым пролитие драгоценной русской крови русскими руками. От имени нового Правительства Великой и Свободной России ещё раз призываю офицеров к спокойствию и единению с командой и категорически воспрещаю пролитие крови, ибо жизнь каждого офицера, матроса и солдата особенно нужна России для победоносной войны с внешним врагом».
Вот это уже вполне конкретная позиция. С ней можно соглашаться или не соглашаться, но так или иначе ее должно уважать. Ибо нет ничего страшнее, чем стрельба по своим…
Но утром 4 марта 1917 года группа анархистски настроенных матросов, сошедших с борта вмерзших в лед Свеаборгской гавани линкоров, явилась к адмиралу и весьма невежливо попросила следовать с ними. По одной версии – матросы арестовали адмирала и хотели его судить как «царского сатрапа» (типичная позиция анархистов – о «сатрапстве» для них свидетельствовал сам факт ношения золотых эполет).
Дальнейшее нам известно исключительно со слов свидетеля, штабс-капитана Корпуса гидрографов Николая Таранцева. Таранцев, якобы, видел, как толпа матросов, большинство из которых, судя по лентам на бескозырках, принадлежало к экипажу линкора «Павел I», вывела Непенина и двух лейтенантов – флаг-офицера Тирбаха и инженер-механика Куремирова, за ворота берегового штаба. «Здесь матросы подхватили Тирбаха и Куремирова и… за руки и за ноги выбросили в снег за невысоким чугунным забором. Непенин остановился, вынул золотой портсигар, закурил повернувшись лицом к толпе и, глядя на неё, произнес как всегда, негромким голосом: «Кончайте же ваше грязное дело!» Никто не шевельнулся. Но, когда он опять пошёл, ему выстрелили в спину. И он упал. Тут же ждал расхлябанный, серый грузовик. Тело покойного сейчас же было отвезено в морг».
При этом по свидетельству лейтенанта Тирбаха, тело адмирала не было доставлено в морг, а оставлено в снегу. Причем, «нижние чины, среди которых немало было нетрезвых, поставили адмирала в сугробе стоймя, подперев бревном, а в губы ему вставили то ли трубку, то ли папироску, и долго хохотали: «Ну что, дракон, дали тебе матросики прикурить!».
Когда анархистам надоело издеваться над поверженным адмиралом, и они убрались в город на митинг, лейтенант Тирбах вынул своего покойного командира из сугроба, переодел в парадный мундир и на следующий день похоронил на православном кладбище Гельсингфорса.
По флоту прокатилась массовая волна стихийного террора. На линкоре «Андрей Первозванный» были убиты вахтенный офицер лейтенант Г. А. Бубнов и начальник Второй бригады линкоров адмирал А. Небольсин – бывший исполняющий обязанности командира «Авроры» после Цусимы. Погибли командир Кронштадтского порта адмирал Р. Вирен, начальник штаба Кронштадтского порта адмирал А. Бутаков, комендант Свеаборгской крепости генерал-лейтенант по флоту В. Протопопов, командиры Первого и Второго Кронштадтских флотских экипажей Н. Стронский и А. Гирс, командир старого учебного броненосца «Император Александр II» капитан первого ранга Н. Повалишин. За две недели после отречения царя Балтийский флот потерял 120 офицеров. Из них 76 были убиты: в Гельсингфорсе — 45, в Кронштадте — 24, в Ревеле — 5 и в Петрограде — 2. В Кронштадте от рук повстанцев погибли еще не менее 12 офицеров сухопутного гарнизона. Прибавим к этому четверых офицеров, которые застрелись сами, решив, что нет смысла жить после отречения государя, и 11 пропавших без вести. Проще говоря, тех, что сошли на берег и скрылись, фактически, совершив дезертирский поступок… Это было сопоставимо с потерями в серьезном сражении. Для сравнения: все флоты и флотилии России потеряли с начала Первой Мировой войны 245 офицеров.
Сегодня практически на официальном уровне виновными в этих массовых убийствах объявляются исключительно большевики. Которых при этом было абсолютное меньшинство среди экипажей мятежных линкоров – особенно по сравнению с численностью революционеров, причислявших себя к анархистам и левым эсерам. Парадокс современной отечественной историографии, однако…
Почему-то никто при этом не замечает одного любопытного факта: В отличие от российской армии, флот к началу 1917 года понес довольно мало для участия в большой войне потерь. Война на минно-артиллерийских позициях вывела на передовую все тех же ветеранов русско-японской войны. Активно воевали старые крейсера, минные заградители, тральщики, различные эсминцы, подлодки. Из линкоров же непосредственно в стрельбе по врагу «замечены», в основном, «Цесаревич» и «Слава».
А остальные что же? А…ничего. Вспомним инициативу царя Николая: «не пущать» дальше 100 миль от Гельсингфорса не только «зеленые» дредноуты, но даже «Павла I» и «Андрея Первозванного»… Абы новой Цусимы не получилось. В результате мощные боеспособные боевые корабли почем зря три года проедали угольный и продовольственный паек на рейде Гельсингфорса, ничего не сделав для своей родины. Корабли с самыми многочисленными экипажами, наиболее хорошо вооруженные и защищенные. Такое положение чревато постепенным падением воинской дисциплины…
Если линкор в море может очень многое, то в порту он способен и весь город под себя подмять. Ему это – как в шпигат наплевать… Особенно если ему это фактически официально разрешить. А теперь вспомним о первом февральском приказе свежесформированного революционного органа власти - Совета рабочих и солдатских депутатов Петрограда. Да, о том самом, который ставил морских офицеров в фактическое подчинение выборным матросским комитетам. Вчера командир был на борту первым после бога. А сегодня он обязан слушаться комитет, состоящий из тех самых нижних чинов, которые по уставу, вообще-то, должны ему подчиняться.
Основную массу офицеров флота по-прежнему составляли кадровые. То есть – дворяне, присягавшие царю. Для них подчиниться мнению выборных матросов – это, право слово, каким-то театром абсурда попахивает. А тут еще Его Величество со своим отречением… Давайте не побоимся этого слова и скажем открыто: после того, как царь отрекся, комитет Госдумы заявил о том, что надо продолжать воевать, но флоту ничего конкретного не приказал, а Петросовет в своем первом составе подрезал возможность флотскому командованию проявлять инициативу без санкции экипажей, офицеры оказались в том положении, сохранить боеспособность флота против внешнего врага было практически невозможно. Матросские советы – это и есть практическая реализация лозунга «Долой войну!», что они могут боевому офицеру насоветовать? И преданные своей родине командные кадры флота почувствовали себя… преданными своей родиной.
В этих условиях практически невозможно нести службу и оставаться собой. Потребуешь дисциплины – расстреляют за то, что «дракон», «сатрап» и «тиран». Пожертвуешь честью и пойдешь на поклон к комитету выборных – перестанешь себя уважать и угодишь в «шкуры». При этом измена собственным представлениям о жизни не гарантирует защищенности от пули анархиста. Офицеров убивали не только за то, что они против революции – они могли быть даже «за», и все равно погибали. Потому что офицеры. Потому что классовую и сословную ненависть невозможно отменить никаким указом, кто бы его ни написал, хоть царь, хоть псарь, который этого царя подвинул с трона…
Вот, например, как выплеснулась эта сословная ненависть в Кронштадте: вечером 27 февраля скромный незаметный штабной пароходик «Кречет» привез газеты с воззваниями Петроградского совета, где объявлялось о том, что столичный гарнизон перешел на сторону восставшего пролетариата.
Военный губернатор и командир порта адмирал Вирен провел офицерское совещание, и там по его инициативе было принято, пожалуй, самое нелепое решение в данной ситуации: с целью предотвращения волнений запугать и флот, и кронштадских мастеровых, и береговые экипажи заодно. Чтобы неповадно бунтовать было. Вирен приказал выставить на Якорной площади пулеметы.
На следующий день офицеры 1-го Балтийского экипажа открыли огонь по своим матросам, пытавшимся присоединиться к очередной демонстрации протеста. По мемуарам выживших – стреляли «на испуг», поверх голов, крови проливать не хотели. А матросы возьми да не испугайся. Они пошли в атаку по-настоящему – взяли собственных командиров в штыки. И очень немногие из офицеров смогли оставить мемуары для историков…
Самое удивительное, что в Кронштадте не было столь бедственного положения с продовольствием, как в столице. С хлебом было гораздо лучше. Но адмирал Вирен сам спровоцировал многочисленных анархистов и эсеров в береговых экипажах. Спровоцировал своими пулеметами на Якорной, своим обещанием «вешать агитаторов», своим разрешением стрелять по нижним чинам, публично высказанном на штабном совете офицерам…
Когда адмирал, широко известный по всем отрядам своей страстью «заворачивать гайки» и презрительным отношением к нижним чинам, вышел к матросам-демонстрантам в парадном мундире, при орденах, и назвал их «быдлом, рабами и сбродом», его тоже подняли на штыки.
Трагедия офицеров Балтийского флота в те три февральских дня еще ждет подробного исследования…
В этот же день у «Авроры» появился выборный революционный комитет во главе с председателем - артиллерийским унтер-офицером Я.В. Федяниным. Первый комитет на Балтике и вообще на флоте в 1917 году. Большевиков в него попало только двое, остальные были эсерами. Одновременно экипаж выбрал своих депутатов в Петросовет – и там тоже один беспартийный, сочувствующий большевикам матрос оказался в соседях с тремя эсерами.
Коль скоро командир крейсера был застрелен, выбрали и временно исполняющего его обязанности. В командиры матросской волей угодил старший минный офицер лейтенант Н. К. Никонов – межу прочим, человек абсолютно непартийный и даже, в какой-то мере аполитичный, взиравший на революцию, скорее, как на недоразумение, которое способно помешать службе. Наверное, чтобы побыстрее закончить с ремонтом и выйти в море, именно такой был и нужен. Вместо раненого штыком и уехавшего в госпиталь старшего офицера выбрали штурмана лейтенанта Н.А. Эриксона.
Первым постановлением авроровского революционного комитета стала резолюция «Об укреплении воинской дисциплины». Показательный факт, на самом деле. Да, в стране меняется власть. Но это еще не повод распоясаться и учинить разор с насилием по месту стоянки, как какие-нибудь линкоры в Гельсингфорсе… В конце концов, чувство собственного достоинства иметь надо!
Резолюция расписывала порядок пользования личным оружием - почти полностью заимствованный из старого устава. Выражала крайне отрицательное отношение к картежникам и прецедентам азартных игр на борту, к ссорам и кулачным разборкам, к растягиванию клешей и вшиванию пружин в тулью бескозырки. Матрос должен быть похож на матроса, а не на карикатуру в исполнении художника Кандинского!
Резолюция вводила «суд морской чести» - отныне дела нарушителей дисциплины полагалось рассматривать «товарищеским судом представителей экипажа – офицеров и матросов по равному числу голосов. Этим же документом отводилось специальное место на корабле для дискуссий на политические и иные животрепещущие темы. Никаких больше митингов на шканцах с размахиванием пистолетами и десантными трехлинейками! Хотите новый декрет Петросовета обсудить или флагману шпангоуты перемыть – ступайте, братва, на церковную палубу. И предварительно сдайте дежурному по арсеналу под роспись все стреляющее и колюще-режущее, что у вас там по карманам завалялось – мы же нормальные матросы, а не бешеные «жоржики» из Гельсингфорса.
Из мемуаров матроса-большевика Петра Куркова:
«Работу все продолжают, офицеры все на местах, никаких стеснений им не делается. Все по их специальности оставлено в их распоряжении. Так это было на "Авроре" все время; матросы не предавались чувству мести, если офицеры работали и не шли против команды в отношении политических убеждений. Офицеры требовали с нас порядка службы и работы на корабле, судовой комитет им помогал. Не было неувязок в этой части».
Петрогорадский совет рабочих, солдатских и матросских депутатов народная память сохранила. А о том, что и для офицеров существовала аналогичная организация, ныне, пожалуй, помнят только историки, да и то не все. А между тем, 3 апреля, месяц спустя после отречения императора от престола, Исполнительный Комитет Советов офицерских депутатов Петрограда провел на кораблях Балтийского флота референдум о желательной форме политического правления в России. Что лучше: обыкновенная монархия по системе Александра III – то есть, махровый абсолютизм, парламентская монархия - как у англичан, или республика? А если республика, то с президентом, как в Североамериканских Штатах, или с коллегиальным правительством?
Предписание провести такое голосование среди офицеров получила и «Аврора». Голосовать следовало в кают-компании, в отсутствии нижних чинов и при закрытых дверях – чтобы Исполком был уверен, что офицер высказывает на референдуме свое собственное мнение. Добровольно высказывает. И не стоит у него над душой ревкомовец-эсер, почесывая штыком бок своему командиру и диктуя, что писать.
Результат голосования «Авроры» более чем интересен: за монархию в том или ином виде не высказался никто из офицеров. Президентская республика им тоже не понравилась. А вот парламент, и в качестве исполнительного органа при нем правительственный кабинет равноправных министров, на каждое заседание избирающий из своей среды председателя – это, пожалуй, революционной власти подойдет…
Собственно, примерно это в результате революции и должно было получиться, как считали офицеры «Авроры». Во-первых, монархия в России себя полностью скомпрометировала. Император Александр, если объективно посмотреть, был сильным душой человеком, дело свое царское более или менее знал – и сумел удержать от падения страну, которая уже явно начала коснеть и экономически отставать от европейских конкурентов. Кризис еще при нем назрел! А на смену Александру пришел слабый Николай – с Ходынкой, Цусимой и октябрьским манифестом, с Распутиным и Безобразовской шайкой, с приснопамятным Алексеем Александровичем и его балериной...
Это монархию в России и добило, причем так, что решись кто-то на реставрацию – на трон посадить некого. Брат царя Михаил короны не принял. Сын царя Алексей слишком юн и слишком слаб здоровьем – за него все равно правили бы министры, а это новая семибоярщина. Среди дочек царских тоже не найдешь новой Екатерины II – не то у барышень воспитание. Так что, республике альтернативы нет…
Находясь по-прежнему при заводе, «Аврора» быстро наладила контакты с большевиками из партийного комитета так называемого Второго городского района. Партком РСДРП(б) воспользовался случаем и начал, по выражению Куркова, «перетягивать крейсер от эсеров к себе». По выходным, когда не было ремонтных работ, на борт зачастили лекторы-пропагандисты, в том числе – из числа революционных знаменитостей, таких как Володарский, Калинин, Позерн. Регулярно и в больших количествах экземпляров крейсер получал партийную прессу – в основном, «Правду» и «Солдатскую правду». Был организован прием в партию сочувствующих, кружок политического ликбеза, шла разъяснительная работа по поводу политики Временного правительства – с постепенным внушением экипажу мысли, что положение простого народа не изменится, если не довести революцию до конца – не передать власть Советам.
Дело дошло до того, что «Аврора» и сама стала выступать на страницах партийной печати. 1 апреля 1917 года «Правда» опубликовала резолюцию моряков крейсера, разоблачавшую клевету буржуазной прессы в отношении пролетариата:
«Команда "Авроры" вполне доверяет рабочему в деле борьбы за
народовластие, будучи уверена, что рабочие в столь тяжелое для страны время окажутся на высоте гражданского долга в борьбе за свободу и землю.
Рабочий класс всегда может рассчитывать на поддержку революционного флота в борьбе с врагами внутри и извне».
Для окончательного закрепления негативной позиции экипажа по отношению к Временному правительству партком применил мощный агитационный ход: 8 и 12 мая матросы «Авроры» были приглашены на лекции, которые вел лидер партии – Владимир Ильич Ленин. Уж что-что, а разговаривать по душам с народом Ильич умел… После этого в РСДРП(б) вступили еще два десятка авроровцев. Авторитет большевиков возрастал с каждым днем. В июне переизбрали корабельный матросский комитет. Из восьми его членов большевиками были двое Петр Курков и Яков Фатеев. 13 июня в состав Петроградского Совета были избраны четыре новых депутата, большевиков представляли А. Н. Златогорский и П. И. Курков. Членом Центрального Комитета Балтийского флота первого созыва, которым руководили большевики во главе с П. Е. Дыбенко, был избран большевик Александр Белышев.
Меж тем, противоречия меж Временным правительством и Советами во взглядах на дальнейшие пути революционной России привели к новой крови. Утром 4 июля 1917 года делегация авроровцев с мичманами Соколовым и Плансоном без оружия пошла на берег для участия в митинге против политики Временного правительства. Моряки слушали выступление Ленина с балкона бывшего особняка Кшесинской, где теперь заседал центральный комитет РСДРП(б). Потом отправились с колонной рабочих-демонстрантов по Троицкому мосту на Марсово поле, далее - на Садовую… «Цель демонстрации была лишь в выражении недовольства пассивностью «Временных» в государственных реформах, - вспоминал позже мичман Плансон, - но по городу пущен был слух, что мы идем с оружием в руках ниспровергнуть Временное правительство. Против нас посланы были войска, и при входе на невский Невский проспект пеший батальон встретил шествие выстрелами». Кровь порождает кровь. Жестокое правило сработало и на этот раз…
Временное правительство разглядело, наконец, в большевиках своего главного врага и начало отлавливать их по всему Петрограду. Попали под арест и семеро авроровцев, в том числе – активисты-агитаторы П. И. Курков и А. Т. Златогорский. Правда, в «Крестах» матросы просидели всего месяц: офицеры крейсера взяли их на поруки под предлогом «незаменимости означенных специалистов при подготовке ремонтируемого крейсера к предстоящим испытаниям».
В дни корниловского мятежа десантная партия «Авроры» во главе с лейтенантом Буяновым и мичманом Поленовым по приказу Центрофлота на три дня сменила юнкеров в карауле у Зимнего дворца. Среди юнкеров было много монархистов, и замена караула была сделана, чтобы те не спелись с генералом Корниловым… Кстати, генералу многие революционеры были даже благодарны: разгром мятежа произвел окончательную расстановку сил в охваченном смутой Петрограде. Советы стали полностью большевистскими.
В ходе II съезда делегатов Балтийского флота, проходившем с 25 сентября по 5 октября в Гельсингфорсе, с антенн яхты «Полярная звезда» - между прочим, одной из двух бывших флагманов императорского конвоя, - в эфир была брошена совершенно неприемлемая для Временного правительства «коллекция» политических требований. Флот желал немедленного окончания войны, созыва съезда Советов, национализации заводов и конфискации помещичьих земель в пользу крестьянства…
А 10 октября 1917 года ЦК РСДРП(б) принял резолюцию о подготовке вооруженного восстания, в котором ведущая роль отводилась питерским рабочим вооруженным отрядам и морякам Балтийского флота. Через двое суток для практического руководства восстанием при Петроградском Совете был создан Военно-Революционный Комитет под председательством Н. И. Подвойского. Непосредственное руководство
революционными силами Балтийского флота было поручено члену ВРК В. А. Антонову-Овсеенко. В его задачи входило обязательно привлечь к участию «Аврору».
Меж тем ремонт крейсера, наконец, закончился. Командир, лейтенант Никонов, к этому времени списался с корабля в Главный морской штаб, и новым «выборным капитаном» стал лейтенант Н. А. Эриксон.
19 октября депутат Петросовета, член комитета выборных Петр Курков сообщил Антонову-Овсеенко, что штаб флота приказал «Авроре» готовиться к выходу в море - на послеремонтные испытания.
- Вы можете как-нибудь задержаться с этим выходом? – поинтересовался представитель парткома.
- Ну… Приказ все-таки… - для Куркова такая постановка вопроса была странна: партийная дисциплина впервые вошла в клинч с дисциплиной воинской.
- Вынужден призвать вас к саботажу приказа. Крейсер должен остаться в городе хотя бы еще на несколько дней. «Аврору» специально хотят выставить из города, чтобы ослабить наши силы перед революционным выступлением.
- Для формы надо бы, чтобы запрет дал Центробалт... - Даст! Я передам письменную резолюцию для вашего командира. И, кстати, есть у вас радио?
- Ну, как не быть. Работает…
- Так вот, надо бы послать радиограмму от Питерского Совета "всем, всем", что правительство готовит разгром Питерского Совета и под предлогом нашего выступления снимает с фронта войска на Питер. Питерский Совет братски просит не исполнять этих преступных приказов Временного правительства…
И «Аврора» это сделала. Выход был отложен на 4 дня «ради переборки котла №9, в коем обнаружились накипи в трубках при пробном нагреве». А текст воззвания Питерского Совета был разослан по всем кораблям с авроровского радиотелеграфа. Всем нерадиофицированным кораблям его передали через курьерский пароходик «Ястреб».
24 октября Центробалт прислал распоряжение:
«Крейсеру "Авроре", минному заградителю "Амур", 2-му Балтийскому флотскому и гвардейскому экипажам и команде острова Эзель всецело подчиняться распоряжениям революционного комитета Петроградского Совета. Центробалт. Председатель Дыбенко».
Представитель судового комитета Александр Белышев съездил в Смольный и вернулся с мандатом комиссара ВРК, подписанным Н. И. Подвойским. Вместе с мандатом новому комиссару «Авроры» был вручен еще один документ – предписание Петроградского Совета № 1253 от 24 октября 1917 года: «Военно-Революционный Комитет Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов постановил: поручить вам всеми имеющимися в вашем распоряжении средствами восстановить движение по Николаевскому мосту. Председатель – Лашевич, секретарь – Антонов».
Это была уже вполне конкретная боевая задача: свести мост, разведенный накануне юнкерами, и тем самым обеспечить свободу передвижения революционных войск. Белышев сообщил о приказе выборному командиру «Авроры» корабля лейтенанту Н. А. Эриксону. И тот… усомнился в возможности выполнения распоряжения ВРК. Дело в том, что крейсер провел в речной акватории у заводской стенки довольно много времени. За время ремонта река нанесла немало песка и ила под днище, образовалась целая мель, которую сначала надо бы размыть…
- Значит, вы отказываетесь вести крейсер по реке без размыва отмели и промера глубин? – уточнил Белышев.
- Да, отказываюсь, - ответил лейтенант Эриксон, - не хочу рисковать вверенным мне кораблем. Из ремонта в ремонт, знаете ли… Приятного в этом мало, да и в саботажники мы с вами можем легко попасть.
Белышев молча покинул командирскую каюту, и через несколько минут вернулся - с двумя вооруженными матросами, которым громко сказал: «Никого в салон к командиру не пускать, вы за это отвечаете». Затем, обращаясь к старшему офицеру лейтенанту Винтеру, добавил: «Во избежание эксцессов, я вынужден поставить здесь часовых, так как не ручаюсь за команду, когда она узнает об отказе командира вести крейсер».
При этом Белышев, как грамотный человек, вполне понимал, что командир может быть и прав. Должна была за зиму образоваться под «Авророй» новая мель! Поэтому боцманмату сигнально-дальномерной партии, большевику С.П. Захарову было поручено спустить катер и произвести замеры глубин у борта корабля и по маршруту предстоящего движения. С результатами этих замеров Белышев вновь отправился к командиру.
- Да, отмель под кормой имеется, но фарватер в середине створа вполне чист, пройдем… Приказ ВРК будет выполнен непременно. Другой вопрос, что не хотелось бы делать это без вас, лейтенант. Все-таки, лучше, если после долгой стоянки крейсер выйдет на фарватер с офицером на мостике, а не с одними матросами…
- А не соглашусь – все равно пойдете?
- Пойдем.
- Придется мне все-таки вас повести. А то в отвычки корабль испортите… Трубите сбор, разводите пары…
Около получаса «Аврора» на стоянке размывала винтами отмель. Потом аккуратно переползла от стенки завода к Николаевскому мосту и встала ниже его по течению на якорь. Это был самый короткий переход в ее жизни. Но в мрачном темном городе, охваченном восстанием, от этого перехода зависело слишком многое…
У моста дежурило отделение юнкеров с автомобилем. Едва завидев засевший практически под мостом крейсер, вращающий расчехленной артиллерией, юнкерский патруль дал деру. Белышеву только и осталось, что спустить на берег троих электриков, которые без труда нашли пост управления мостом, сорвали юнкерские печати с дверей и свели мост.
Утром 25 октября – заметим, за полсуток до штурма Зимнего дворца, - «Аврора» передала в эфир текст ленинского воззвания «К гражданам России!»:
«Всем! Всем! Всем! Временное правительство низложено, государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов - Военно-Революционного Комитета, стоящего во главе Петроградского пролетариата и гарнизона»...
То есть, к 10 часам утра 25 октября 1917 года никаких сомнений в победе над силами временного правительства у Военно-Революционного Комитета не было. Город – со всеми заводами, вокзалами, телеграфными и электрическими станциями – находился уже полностью под красным контролем, дело было за малым – разогнать немногочисленную вооруженную охрану Зимнего и добраться до министров Временного правительства, чтобы действительно низложить их и арестовать.
Днем «Аврору» вновь навестил Антонов-Овсеенко, чтобы договориться об участии десантной партии крейсера в штурме Зимнего дворца и определить, чем в это время будет заниматься сам корабль. Тогда-то и было условлено, что Авроре» покажут с берега красный сигнальный фонарь, который будет свидетельствовать о готовности революционных войск к наступлению на дворец. В этот момент крейсер должен будет дать холостой выстрел главным калибром – ради устрашения защитников дворца и в качестве сигнала к наступлению.
Честно говоря, никакого выстрела кроме холостого, «Аврора» и не смогла бы сделать. Перед ремонтом – безопасности ради – боевые снаряды положено сгружать и сдавать на береговой склад. И они, разумеется, были сданы. А обратно их получить еще не успели. Несколько холостых шестидюймовых патронов «для салютных и сигнальных нужд» - это все, чем располагал корабль.
Справедливости ради скажем, что у Николаевского моста вечером 25 октября «Аврора» оказалась не одна. Напротив крейсера, у правого берега ошвартовались минные заградители «Амур» и «Хопер». Из Кронштадта пришли беглая из Императорского конвоя яхта «Зарница», сторожевой корабль «Ястреб» и учебное судно «Верный». У левого берега бросили якоря миноносцы «Самсон» и «Забияка». Выше по течению, за мостом расположились два тральщика. И у большинства этих кораблей боезапас имелся.
Засев под мостом, «Аврора» принялась лазить лучом боевого прожектора по окнам Зимнего. Это тоже было своего рода акцией устрашения: такими прожекторами в открытом море можно за пять миль выхватить из темноты крадущийся миноносец… Приблизиться к окнам было невозможно — световой поток казался плотным, осязаемым, он резал глаза, слепил до слез, гнал любого наблюдателя вглубь комнат.
Министры Временного правительства находились в это время в Малахитовом зале Зимнего дворца. И министр иностранных дел Терещенко, войдя из торцевой залы, спросил у адмирала Вердеревского, что будет, если «этот чертов крейсер под мостом станет стрелять».
- Ничего, – совершенно спокойно ответил адмирал.
- То есть, как это - ничего? – изумился Терещенко.
- Для нас с вами, дражайший мой, ничего уже не будет, поскольку дворец будет обращен в кучу развалин, — сказал адмирал и закурил. Щеки Терещенко задергал нервный тик.
Ровно в 21 час 40 минут по сигналу фонарем с Петропавловской крепости на «Авроре» пробили боевую тревогу. К баковой шестидюймовке встал расчет под руководством комендора Евдокима Огнева. Комиссар Белышев отдал приказ:
— Слушай мою команду! Носовое, холостым — огонь!
В мокрой тишине темного замершего города оранжевая вспышка холостого выстрела показалась необыкновенно яркой. Грохот выстрела порвал низкое влажное небо, как тряпку. Нервное эхо заметалось по городским кварталам в звоне рассыпающихся оконных стекол. И тут же затрещали с противоположного берега трехдюймовые выстрелы – по городу ударили форты Петропавловки… Эти как раз били боевыми! Именно трехдюймовыми снарядами побило лепнину на углу Зимнего дворца и вдребезги разнесло обстановку в квартире одного инженера, жившего в трехэтажке за Невским. Этот инженер еще потом жалобу в ВРК написал – мол, «Аврора» ему весь дом разорила. Но как раз «Аврора» тут, ей-богу, была не при чем…
Мощное наступление, которое каждый из нас видел в фильме Эйзенштейна «Ленин в октябре», существовало лишь в воображении выдающегося советского кинорежиссера. На самом деле не было этого красивого выноса ворот всей толпой – ворота и так были открыты. Под грохот трехдюймовых залпов красногвардейские и матросские отряды практически без сопротивления вошли во дворец, гарнизон которого, состоящий из юнкеров, отряда Георгиевских кавалеров и девушек-стрелков ударного женского батальона, почти сразу же капитулировал.
Из воспоминаний В. А. Антонова-Овсеенко:
«Обширные залы скудно освещены... Зияет в одном пробоина от трехдюймовки. Повсюду матрацы, оружие, остатки баррикад, огрызки.
Юнкера и какие-то еще военные сдавались...
Но вот в обширном зале, у порога, — их неподвижный четкий ряд с ружьями наизготовку.
Осаждавшие замялись в дверях... Подходим с Чудновским к этой горсти юнцов, последней гвардии Временного правительства. Они как бы окаменели. С трудом вырываем винтовки из их рук.
— Здесь Временное правительство?
— Здесь, здесь! — заюлил какой-то юнкер. — Я ваш, — шепнул он мне.
Но у порога, из зала направо, — новая стена юнкеров, уже дрожащая, растерянная... И внезапно — юркая, подвижная сюртучная фигура:
— Что вы делаете?! Разве не знаете? Наши только что договорились с вашими. Сюда идет депутация городской думы и Совета с Прокоповичем с красным фонарем! Сейчас будут здесь…
Юнкера колыхнулись.
— Вы арестованы, господин Пальчинский, — режет Чудновский, хватая за грудь «генерал-губернатора»...
...Через коридор. В небольшой угловой комнате.
...Вот оно — правительство временщиков, последнее буржуйское правительство на Руси. Застыли за столом, сливаясь в одно трепетное бледное пятно.
— Именем Военно-революционного комитета объявляю вас арестованными.
— Что там! Кончить их!.. Бей!
— К порядку! Здесь распоряжается Военно-революционный комитет!
Неизвестные оттеснены.
— А где Керенский?! — выкрикивает кто-то.
Диктатора нет. Сбежал!..
— Где премьер?! Кто-то (Гвоздев?) шелестит:
— Уехал еще утром!
— Куда?!
Молчание.
«А туда-то!» Грохает о паркет чей-то приклад.
Министры переписаны. Отобраны документы. Тринадцать... Комплект...
Спешно сформирован караул. Оставляю Чудновского комендантом дворца... Выводим министров»...
Штурм прошел, что называется «малой кровью». Тем не менее, в контрреволюционной прессе, а также в иностранной, пущен был слух, что выстрел, сделанный «Авророй» исключительно как сигнальный, был на самом деле боевым. Мол, в своем стремлении к захвату власти большевики подбили крейсер на стрельбу по городу, не считаясь ни с возможной гибелью мирных жителей, ни с вероятным разрушением архитектурных шедевров и жилых построек…
В ответ на эти обвинения в газете «Правда» от 9 ноября (27 октября) 1917 года было опубликовано открытое письмо экипажа «Авроры»: «Команда крейсера "Аврора" выражает протест по поводу брошенных обвинений, тем более обвинений не проверенных, но бросающих пятно позора на команду крейсера.
Мы заявляем, что пришли не громить Зимний дворец, не убивать мирных жителей, а защищать и, если нужно, умереть за свободу и революцию от контрреволюционеров. Печать пишет, что "Аврора" открыла огонь по Зимнему дворцу, но знают ли господа репортеры, что открытый нами огонь из пушек не оставил бы камня на камне не только от Зимнего дворца, но и от прилегающих к нему улиц? К вам обращаемся, рабочие и солдаты г. Петрограда! Не верьте провокационным слухам. Что же касается выстрелов с крейсера, то был произведен только один холостой выстрел из 6-дюймового орудия, обозначающий сигнал для всех судов, стоящих па Неве, и призывающий их к бдительности и готовности. Председатель судкома А. Белышев, секретарь С. Захаров».
Крейсер оставался на якоре у Николаевского моста до 28 октября.
В эти дни вооруженные отряды моряков «Авроры» вместе с кронштадцами и десантными отрядами других кораблей Балтийского форта, по сути взяли на себя обязанности по охране правопорядка в городе. 26 октября был создан Военно-морской революционный комитет – и сразу же занялся подавлением вспыхивающих в Петрограде очагов контрреволюционных мятежей. Первоочередной задачей считалось отражение наступающего со стороны Гатчины и Царского Села конного корпуса генерала Краснова.
28 октября «Аврора» вернулась к стенке Адмиралтейского завода и отдала швартовы точно напротив церкви-памятника, построенной в честь погибших в Цусимском бою моряков. Крейсеру предстояло завершить, наконец, ремонт и принять боезапас перед тем, как присоединиться к боевой эскадре.
Судовой комитет вместе с командованием корабля принимал все меры к тому, чтобы как можно качественнее закончить ремонт. Из рапорта председателя судкома Белышева командиру крейсера от 30 октября 1917 года:
«При осмотре комиссией по принятию работ выяснилось, что в левой кормовой кочегарке в котле № 22 все элементы были погнуты, а нижние три элемента текли. Ввиду вышеизложенного, просим г. капитана о замене в котле № 22 всех элементов новыми, а также проверить вес самодействующие клапаны питания».
Меж тем, влажное питерское предзимье уже вступало в свои права. Нева встала, скованная до весны ледовым панцирем, и получившая 25 ноября приказ присоединиться ко Второй крейсерской бригаде «Аврора» без ледокола выбраться из города не смогла. Только 28 числа за ней прислали ледокол из Кронштадта. С его помощью крейсер добрался до Гельсингфорса, где в течение 20 дней проходил курс восстановления боевой подготовки – за время пребывания на заводе в экипаже сменилось более сотни моряков, требовалось, прежде всего, восстановить слаженность действий команды.
Командовал «Авророй» выборный капитан - лейтенант Н. А. Эриксон, старшим офицером и одновременно старшим артиллеристом служил лейтенант Б. Ф. Винтер, старшим штурманским офицером - мичман JI. А. Поленов, старшим минным офицером - мичман А. И. Осипов, ревизором - мичман П. П. Соколов, старшим судовым механиком - инженер-механик, капитан 2 ранга Ч. Ф. Малышевич, трюмным механиком - инженер-механик лейтенант А. Т. Буянов, младшим штурманским офицером - мичман В. П. Бук, вахтенными начальниками - мичман А. К. Плансон, мичман Л. А. Демин и мичман Н. С. Красильников, младшим врачом - коллежский регистратор М. В. Маслов. При этом офицеров катастрофически не хватало – их было всего 12 вместо полагающихся по штату 23.
Политические бури нее помешали кораблю пройти классическую послеремонтную испытательную программу - 8 декабря крейсер выходил на испытания котлов, главных машин и вспомогательных механизмов. В комиссию по проведению испытаний входили представители бригадного и судового комитетов, инженер-механики крейсера и других кораблей бригады, представители Франко-Русского завода. Состав комиссии был определен распоряжением штаба 2-й бригады крейсеров. В соответствии с новыми политическими требованиями, каждый член комиссии прошел проверку и утверждение в Центробалте. Отводов не было…
Испытания «Авроры» на ходу выявили много недостатков ремонта, проведенного в условиях жесткого экономического кризиса. Честно скажем: революции на пустом месте не происходят, и военное лихолетье сильно сказалось на качестве работ. Котлы системы Бельвиля - Долголенко не обеспечивали требуемого давления пара. Машины оказались в лучшем состоянии, а относительно котлов комиссия решила написать рекламацию заводу и вернуть крейсер к ремонтной стенке – до весны. А когда сойдет лед, провести новые испытания.
22 декабря 2-я бригада крейсеров в составе «России», «Авроры» и «Дианы» под флагом выборного командира контр-адмирала С. Н. Дмитриева совершила переход в Кронштадт. Над Балтикой бушевал ледовый шторм, битые льды тяжело качались на черной зыби, к тому же видимость была близка к нулю – жемчужно-серый туман слоями плавал над холодными подами, оседая крупными каплями на объективах оптики. За островом Гогланд льды стали сплошными – а с крейсерами ледокола не было, приходилось буквально продираться по полыньям и трещинам. В результате в Кронштадт корабли добрались только к вечеру 27 декабря. Здесь, наконец, они встретились с ледоколом. Ветеран макаровских полярных экспедиций провел «Диану» и «Аврору» в Петроград. Здесь «Аврора» бросила якорь в заводской акватории, а «Диана» встала ниже по течению «Невы», приступив к обеспечению правопорядка в городе своими матросскими патрулями. Питерские хулиганы, мародеры и уличные грабители, которых немало развелось в городе после знаменитой амнистии Керенского, выпустившей из тюрем и КПЗ сотни уголовников, были весьма недовольны: будто было мало здесь одной «Авроры» - так еще и «сестренку» привела!.. Впрочем, экипажу «Авроры» некоторое время было не до городских безобразников - на крейсере начались работы по устранению дефектов сборки котлов.
Присутствие в Петрограде двух боевых кораблей с преданными новой власти командами беспокоило не только уголовный элемент. Контрреволюцию, как говорится, тоже никто не отменял, и не чекисты ее придумали, якобы для того, чтобы развернуть в стране репрессивный режим… И как раз под рождество, в начале 1918 года так и не установленными диверсантами была совершена первая попытка покушения на «Аврору» и ее экипаж. В полученных с берега продовольственных запасах врачом крейсера был обнаружен крысиный яд. К счастью, отведать каши из протравленной крупы успели немногие, да злоумышленник и дозу не рассчитал. Жестоко помучившись животом, и командир, снимавший по традиции первую пробу, и кок, готовивший ужин, и те несколько моряков, что успели умять снедь до появления первых симптомов, смогли выжить.
Буквально через пару дней, 9 января 1918 года, команда «Авроры» получила предостережение от политического отдела Морского министерства: «Политический отдел в лице своих представителей предупреждает вас, что Бюро по борьбе с контрреволюцией задержало тайное письмо, редактированное в Калашниковой бирже. Из письма видно, что на ваше судно неизвестные лица собираются сделать покушение за крупную сумму денег. Ввиду этого, мы вменяем вам в обязанность со дня поступления сего заявления принять самые строгие меры, требуемые для бдительной охраны вашего судна. Всех лиц, пытающихся пройти па судно без удостоверения личности или заподозренных в каких-либо злонамеренных действиях, просим направлять в политический отдел при Верховной Морской Коллегии».
Одновременно судовому комитету «Авроры» передали с берега анонимное письмо весьма сомнительного содержания:
«Товарищи! Вчера, 4 января, в зале Калашниковой биржи на общем собрании была предложена премия за уничтожение судна "Аврора" в сумме сто тысяч (100 000) рублей, 50 000 - сразу, а остальные 50 000 - когда взорвет. Это было предложено шоферу, который сообщил мне; к сожалению, он не знает из них никого. Он поздно сообщил мне, и все собрание разошлось. Ввиду этого, просим быть на страже, а то будет печально, если найдется негодяй, который согласится свою шкуру продать всю трудовую массу. Сочувствующий II съезду Советов рабочих и солдатских депутатов и Народным Комиссарам – Г.».
Анонимкам, подписанным одним инициалом – то есть, фактически, никак не подписанным, - не принято во флоте давать ход. Но под письмом значилось: «С подлинным верно: Член Верховной Морской Коллегии В. Ковальский». То есть, донос на неизвестного шофера был уже доведен до сведения начальства и воспринят им всерьез. На корабле был усилен вахтовый режим, вся почта с берега, все поставки топлива, продовольствия и оборудования тщательно проверялись. И все-таки 30 марта 1918 года произошло ЧП…
Некий гражданин в серой солдатской шинели с красным бантом красногвардейца пришел под трап крейсера прямо по льду. Попросил часового передать в кубрик некий сверток – якобы, подарок земляку-комендору. Имя назвал незнакомое. Часовой решил подарок взять – мало ли, может, еще не всех новобранцев по именам узнал… Солдат «стрельнул» папиросу, поболтал с моряками и заводскими, вылезшими из трюма на перекур, да и отправился восвояси на берег.
В кубрике артиллеристов, в тишине, обнаружилось, что в свертке еле слышно тикают часы. Ничего себе – дорогой подарочек от рядового к рядовому! Оставалось выяснить – кому конкретно. А кто лучше всех знает списки личного состава, как не старший офицер. Сверток отнесли Борису Францевичу Винтеру.
Винтер раскрутил зачитанную до дыр газету и чистую холщовую тряпицу. Под ними обнаружилась жестяная коробка. Тиканье часов стало отчетливее. Открыв коробку, лейтенант увидел, что она забита желтовато-серой массой, похожей на хозяйственное мыло, а из этого «мыла» торчит латунная трубка, присоединенная к работающему часовому механизму…
- Э, ребята, да тут мина!
Приказав артиллеристам немедленно покинуть каюту старшего офицера, Винтер аккуратно извлек взрыватель из массы тола, начал разбирать. И тут … прогремел взрыв. Вспоминает бывший мичман «Авроры» контр- адмирал Л. А. Демин:
«Я вбежал в каюту и увидел следующую картину: на полу, раскинув руки, лежал без сознания лейтенант Винтер. Лицо его было землистого цвета, а губы совершенно белые. Китель с левого бока разорван, и оттуда виднелась рана, из которой текла кровь. Руки также были в крови, и на полу была большая лужа крови. Рядом стоял командир Эриксон, у него на лице были отдельные капли и струйки крови. Я спросил его, что здесь произошло. Он ответил, что у Бориса Францевича взорвался в руках взрыватель...
Врач сделал Винтеру первую перевязку, затем мы уложили его на носилки и отнесли в уже знакомый нам госпиталь № 73. Когда мы несли раненого, к нему вернулось сознание и он стал командовать: «Левой — правой, левой — правой...», для того чтобы мы шли в ногу и меньше его трясли, так как при каждом толчке он испытывал сильную боль...
Медленно тянулось время, пока шла операция. Но вот наконец к нам вышел хирург и заявил, что положение раненого очень тяжелое, так как у него много ран не только поверхностных, но и во внутренних органах. Сейчас, сказал хирург, он очистил около семидесяти небольших, но глубоких ран, вынул из них мелкие металлические, деревянные и стеклянные осколки. Больной был без сознания, потерял много крови, многие раны еще не полностью очищены, поэтому сказать уверенно, что он останется жив, доктор не мог».
Лейтенант Винтер выжил.
Честно говоря, полкило тола с часовым взрывателем - это мало для того, чтобы нанести серьезный вред такому крейсеру, как «Аврора». Даже если бы самодельная мина попала непосредственно в патронный погреб, вряд ли это привело бы к детонации боезапаса корабля. Вот, ранить офицера, рискнувшего разобрать адскую машину – это удалось. К сожалению, расследование, предпринятое Центробалтом, не дало результатов. Кем был тот боец в солдатской шинели, доставивший мину на борт корабля, выяснить так и не удалось. Одно было ясно - диверсию готовил человек, рассчитывавший на «разболтанность» революционного экипажа и начисто не разбирающийся в устройстве крейсера и особенностях быта его команды.