Мы уже знаем, что во время симбирских допросов Потемкину удалось навязать Пугачеву ложное признание, что он является креатурой «раскольников». Об этих признаниях Потемкин сообщил Екатерине в письме от 8 октября 1774 года. Однако в этом же послании он писал: «Показание самозванца очищает сумнение, чтоб другие державы были ему вспомогательны, разсматривая невежество его, верить сему показанию можно». Подобное «сумнение» еще раньше рассеивали члены Оренбургской следственной комиссии — в донесении от 21 мая 1774 года они писали, что иностранцы не были причастны к организации этого бунта и «что изверг Пугачев успел в злодейском своем вымысле и предприятии с помощью одних только яицких казаков». Впрочем, по их мнению, предприятию способствовали также «народное здешнего края невежество, простота и легковерие»[790].
Но на этот счет имелись и другие мнения. 25 сентября 1774 года командующий российским флотом в Средиземном море граф А. Г. Орлов писал из итальянской Пизы Г. А. Потемкину о происхождении пугачевщины: «Я всё подозреваю и причины имею подозревать, не французы ли этой шутки причина. Я в бытность мою в Петербурге осмелился докладывать [о том], но мне не верили». Два дня спустя Орлов сообщил императрице о получении им письма от самозванки, которую впоследствии будут называть княжной Таракановой. Граф считал, что это послание «в слоге» несколько напоминает пугачевские воззвания. И хотя, по мнению современного историка И. В. Курукина, это предположение безосновательно, нетрудно понять, почему оно появилось[791].
О связях злокозненных иностранцев с Пугачевым говорилось и в выписке из донесения российского посла в Париже князя И. С. Барятинского, поступившей к Екатерине II осенью 1774 года. Дипломат сообщал, что находившийся при посольстве священник во время прогулки познакомился с неким французом, называвшим себя Дамером, который утверждал, что жил среди иностранных колонистов в России и самолично встречался с Пугачевым в Саратове. И хотя тогда Пугачев носил «казацкое платье», на самом деле самозванец якобы был уроженцем Очакова, служившим поручиком в русской армии во время Семилетней войны. По словам Дамера, Пугачев вместе со ссыльными конфедератами еще до войны с турками замышлял поднять восстание, к которому намеревался «склонить и колонистов», но последние его не поддержали. Правда, один из колонистов, француз Кара, в 1772 году сделался пугачевским эмиссаром — на деньги конфедератов ездил по Европе, выполняя различные поручения своего патрона. Так, Дамер утверждал, что Кара побывал в Париже у герцога д’Эгильона и вручил ему послание, в котором самозванец будто бы просил Францию уговорить турок прислать ему на помощь «несколько войска», а в случае поражения предоставить убежище. Но герцог отказался помогать самозванцу, а потому пугачевский посланец отправился в Италию, откуда намеревался ехать в Константинополь[792].
При разбирательстве выяснилось, что никакого Кара среди колонистов не было, зато удалось обнаружить сведения о некоем французе Пьере Лемере Бежо, правда, относившиеся лишь к 16 февраля 1771 года. (Историк А. С. Мыльников предполагал, что Пьер Лемер, «Дамер, искушавший в Париже русского священника», а также некий Соломон Дамер, жулик, действовавший в Смирне (Измире), — одно и то же лицо, однако не привел никаких доказательств этой версии[793].) Спросили о Каре и Дамере и у самого Пугачева. На большом московском допросе 4—14 ноября самозванец заявил, что этих французов не знает «и никому никаких комисей в чюжие государства не давал, да и давать ему неможно, что он ни на каком языке грамоте не умеет». Протокол допроса зафиксировал также, что «и толпы его, злодея, письмянной человек Творогов и Почиталин сказали, што никого в чюжие края не отправляли. По-иностранны писал только Шванович…»[794].
Однако еще до начала разбирательства Екатерина была убеждена, что сведения, содержавшиеся в выписке из донесения Барятинского, не что иное, как «авантюрьерское вранье, сложенное… единственно для того, чтоб от кого-нибудь выманить денег». И всё же в письме от 10 октября 1774 года императрица приказала главнокомандующему в Москве и по совместительству председателю следственной комиссии М. Н. Волконскому расспросить Пугачева по этому делу, ибо «ничего не должно пропустить мимо ушей, что до сей материи касаться может». Следует заметить, что Екатерина к этому времени была убеждена не только в ложности парижской истории, но и вообще в том, что у Пугачева не имелось никаких связей с иностранными державами. В письме от 22 октября она писала Вольтеру: «…до сего времени нет ни малейша-го признака, чтоб он был орудием какой державы или чтобы поступал по чьему нибудь внушению. Можно наверно утверждать, что господин Пугачев был самовластной разбойник, и отнюдь никем не правимый»[795].