Валери молилась, когда мать теряла сознание. О чем? О спасении, о милосердии Божьем… и да, ещё была та самая мысль, которая жила в ней вместе с мучительным стыдом, раскаянием и состраданием.
18 марта.
— Винсент, если бы ты прожил с этой болью хотя бы один день, ты бы согласился без раздумий… Это же невыносимо! Почему ты не хочешь прислушаться к голосу разума?
— Заткнись, Мари! Она моя мать! И не тебе принимать такие решения.
— Какой же ты эгоист! Ты всегда был таким... Если она ещё раз даст мне знать, что хочет достойно уйти от нас, я выполню её просьбу.
— Знаешь, Валери, если бы ты не была моей сестрой, я бы решил, что тебе…
— Пожалуйста, умоляю вас! Замолчите все! Она пришла в себя…
Сквозь блаженное отупение до Шанталь доносились обрывки ожесточенного спора, упреки Винса, сказанные свистящим шёпотом, тихий плач младшенькой Матильды. Сознание волнообразно то ускользало, то накатывалось. Ей хотелось подольше задержаться в этом матовом плавающем мире, в котором не было боли, лишающей Шанталь достоинства и человеческого облика. В том мире, где больную то яростно, то лениво подстерегала боль, Шанталь удерживала только семья. Не сейчас – подумала она.
Подхватив очередную волну сознания, Шанталь на секунду вынырнула из спасительной бессознательности и слабо пожала руку Валери. Заострившееся лицо молодой женщины сразу же приняло предостерегающее выражение. Все, словно повинуясь взмаху режиссёра, замолчали и затаили дыхание, со страхом и надеждой вглядываясь в обезображенное лицо матери. Валери, по-прежнему не выпуская руки Шанталь, другой делала едва заметные жесты: тише, уходите! Хотя её предосторожность была лишена смысла: Шанталь несколько месяцев назад окончательно ослепла, но семья так и не смогла к этому привыкнуть. Тишина и покой обволакивали больную, она с наслаждением перестала мыслить и чувствовать.
Валери обессиленно прислонилась лбом к изголовью материнской кровати. Она тоже отупела и почти без движения и единой мысли сидела и слушала едва заметное дыхание больной, невольно подстраиваясь под него. Несколько часов кряду она находилась при Шанталь, закрывшись с ней в комнате. Это была просьба матери: никого не пускать, пока длился приступ. Только с Валери она могла кричать, потому что из всех Себиров старшая дочь была самой стойкой. Приступы всегда были неожиданными. Когда они настигали умирающую (семь разных нейрохирургов, сочувственно отводя глаза или с жёсткой прямотой, раз за разом подтверждали: нейробластома носоглотки Шанталь неизлечима, не операбельна, она умирает), мать просила родных или приходящую сиделку позвать Валери.
Это был её крест – быть с матерью, когда высохшее тело Шанталь сотрясалось и корчилось, когда она нечеловечески кричала и молила Господа прекратить истязание, когда она замолкала на несколько секунд, теряя сознание, чтобы вновь прийти в себя и продолжить мучительное кружение по спирали боли. Шанталь держала мать за руки, когда её тонкие пальцы судорожно скрючивались, причиняя дочери боль. Валери кричала вместе с матерью, потому что интуитивно чувствовала: что-то сдерживает Шанталь от крика, от этого боль становится ещё чудовищней. И она молилась, когда мать теряла сознание. О чем она молилась в такие моменты? О спасении, о милосердии Божьем… и да, о скорой смерти самого родного на свете человека.
В какой-то степени Винсенту было проще, он только догадывался о степени материнского страдания, пребывая в малодушной иллюзии, что анальгетики помогают умирающей переносить боль. Валери же знала о боли матери всё. Поэтому в какой-то момент, когда Шанталь попросила дочь помочь ей совершить эвтаназию, она сдалась и мысленно согласилась, что это единственный выход для умирающей, ничего пока не ответив больной. Это мысленное согласие теперь жило в ней вместе с мучительным стыдом, раскаянием и состраданием.
— Винсент, мы должны уважать её волю. Надо сделать так, как она просит.
— Мари, я не могу, не просите меня.
— Когда же ты примешь правду? Она умирает. Ей отказано в инъекциях морфина из-за побочных эффектов. Она борется со смертью уже 8 лет. Сколько она ещё так продержится? Неужели ты допустишь, чтобы она дошла в своём отчаянии до самого страшного!? Мы должны ей помочь.
— Мари, но как мы можем помочь? Если выяснится, что мы исполнили её просьбу и помогли ей умереть, нас могут заключить под стражу по обвинению в убийстве.
Мари, жена Винсента, поморщилась, услышав это слово. В последнее время они возвращались к этому кощунственному спору постоянно. Винсент пропустил момент, когда Мари перешла на сторону Валери. Теперь они вдвоем смотрели на него усталыми глазами и говорили страшные слова: воля умирающей, отказ официальных властей от осуществления эвтаназии, освобождение матери от мучений… Убить мать собственными руками!? Это невозможно.