там, где навеки застыло некогда полное сил сердце... торчала рукоять ритуального кинжала, от которого во все стороны тонкой свет

там, где навеки застыло некогда полное сил сердце... торчала рукоять

ритуального кинжала, от которого во все стороны тонкой светящейся

паутиной расходились те самые нити, которые привели меня в такой

восторг.

Я не сентиментальный старик и не легкомысленная барышня,

способная при виде крови с тихим стоном осесть на пол, выразительно

прикрывая глаза руками. Я видел многое за свою долгую жизнь. В том

числе, замученных насмерть невольников. Распятых за малейшую

провинность слуг. Убитых. Просто мертвых. Воскрешенных и снова

убитых. Я видел трупы детей, умерших от истощения; женщин,

подвергнувшихся жестокому насилию; и даже ближайших родственников,

которым сильно не повезло по жизни и которых, к сожалению или счастью,

у меня уже не осталось.

Я так же видел, как медленно и мучительно умирал мой учитель, день

за днем теряющий не только силы, но и надежду. Видел, как еще более

мучительно умирал мой ученик, который не оправдал нашего общего

доверия. Более того, сам стоял у секционного стола и бестрепетно вскрывал

ему вены... но мальчишка... совсем еще безусый... ни в чем не повинный

мальчишка, единственная беда которого заключалась в том, что он имел

несчастье родиться в семье некроманта... та самая, пресловутая чистая

душа, в поисках которой многие проводят целые годы... и совсем юное,

полное сил тело, в котором скрывается так много доступной, невероятно

легкой для усвоения энергии. Еще не ставшее мертвым, но уже

переставшее быть живым. Остановленное в самый миг умирания. Навеки

застывшее на границе между жизнью и смертью. Но обреченное на

бесконечные муки. С небьющимся сердцем и еще трепещущей,

прикованной к нему душой, растянутой между светом и тьмой, как тонкая

связующая ниточка. А по ней, как по руслу высохшей руки, с ТОЙ стороны

беспрерывно текла украденная энергия...

Признаться, при виде ТАКОГО источника у меня впервые за много лет

что-то дрогнуло в груди.

Нет, отнюдь не от вида окровавленной кожи. Не от жутковатого

зрелища запавших щек и провалившихся внутрь, бешено двигающихся под

закрытыми веками глаз мальчишки. Не от вида беззвучно распахнутого рта,

откуда не доносилось ни крика, ни даже короткого вздоха. А от внезапного

осознания того, что так красиво говоривший о своей нелегкой судьбе барон

рискнул... вернее, посмел поднять руку на своего... сына, наверное? Потому

что только родная кровь могла дать ему такой поразительный отклик. И

только над ней он мог так легко повелевать.