Отчуждённость мира людей от мира природы особенно заметна утром.
Мы не спеша возвращались после прогулки через дворы многоэтажек.
Раннее утро; человеки ещё спят в своих норках; куски металла и пластика - автомобили застыли вдоль подъездов; бетонные стены домов жадно тянут в себя утреннее тепло, мерцая от удовольствия квадратами окон.
Солнце нехотя смотрит из-за горизонта, стараясь не замечать разбросанных по земле пятен городов.
У подъезда встретили бабульку.
Она расположилась на стуле, специально оставленном для неё, на площадке перед подъездом.
Живёт одна в квартире на первом этаже; каждое утро, если погода хорошая, добирается до своего стула и, устроившись на нём, наблюдает.
Она больна. Больна старостью и одиночеством. Её руки всегда трясутся, ходит с трудом, цепляясь за перила лестницы или за стену.
Подходим к двери подъезда, я киваю ей в знак приветствия, она кивает в ответ и говорит:
- Умная собачка...
- Да, - отвечаю, стараясь не смотреть ей в глаза, и мы торопливо проходим мимо, делая вид, что спешим.
Мне не трудно остановиться и обменяться парой фраз ни о чём. Не делаю этого по причине того, что её взгляд напоминает взгляд побитой собаки. Не просто побитой, но и брошенной, и никому не нужной, когда-то обласканной и незаслуженно забытой. Неизбывный страх бесконечного одиночества, обида, робкая надежда на что-то плавают в её глазах и я не хочу давать ей эту надежду.
Знаю, что у неё есть дочь, и что дочь иногда приходит к ней. О том, что у неё есть дочь выяснилось при следующих обстоятельствах.
Как-то, отправившись с Боськой на прогулку, обнаружили бабульку, неподвижно лежащую у двери квартиры.
Мелькнула мысль: - нужно звонить, вызывать скорую!
Подхожу к ней, спрашиваю : - Вам плохо? - дурацкий вопрос конечно.
Она реагирует, немного шевелится и мычит. Замечаю ключ вставленный в замок двери.
- Я просто упала, - неожиданно говорит она тихо-тихо, - домой шла и просто упала.
- Может скорую вызвать? - спрашиваю я.
- Нет, скорую не нужно, мне просто домой нужно, - смотрит на меня и показывает на дверь.
Решаюсь. Открываю дверь и, волоком за одежду, затаскиваю её в квартиру; устраиваю на диван, спрашиваю:
- Есть кому позвонить, что бы пришли?
- Да, - говорит, - есть, дочь есть... у меня.
Пытается что-то достать из под подушки. Достает бумажку с номером.
Я набираю номер, передаю трубку бабульке.
Дочь пришла с подругой. Две тётки с оловянными глазами появились в распахнутом проёме дверей и уставились на меня.
- Вот,- говорю,- нашел у дверей.
Они молчат и пялятся. Понимаю, что мне не рады, и возможно моя помощь не к месту, и вообще пора уходить.
Демонстративно иду в ванну, мою руки с мылом, вытираю бумажной салфеткой, роняю её в корзину и выхожу из квартиры.
Боська сидит на лестничной площадке, ждёт.
- Идём Бося, - говорю ей, - нам здесь не рады.
Кто знает своё будущее наверняка?
Мы живём даже не сегодняшним, а вчерашним днём, не в силах подумать, что с нами будет через время; когда наступившие старость, немощь, одиночество и страх приближающегося конца жизни станут нашим уделом.