«Ласковое слово и кошке приятно», – говорит народная молва. Если доброе слово вызывает благоприятную реакцию у домашних питомцев, то, что уж говорить о людях. Хотя, кажется, Аристотель и определял человека, как социальное животное.
Платон говорил о том, что человек – это двуногое животное без перьев. Диоген, который согласно преданию жил в бочке, покинул своё убежище округлой формы, пришел к Платону и показал ему ощипанного петуха.
«Вот твой человек», – сказал Диоген.
Платон задумался и добавил: «Двуногое животное без перьев и имеющее ногти».
Ощипанному животному с когтями трудно без признания заслуг со стороны себе подобных. Как бы ни критиковали пирамиду Маслоу и не пытались ее усовершенствовать (что само по себе совсем неплохо), основные моменты того, что нами движет, кажется, схвачены вполне удачно – см. на рисунке.
Что мы видим на немного упрощенной схеме? То, что после того, как мы поели, попили и обеспечили себе более или менее безопасные условия существования, – «следующим номером нашей программы» выступает необходимость пообщаться, поговорить. Это – третий и четвертый уровни пирамиды, самая его сердцевина. Основа всего.
Если вписать пирамиду Маслоу в кривую нормального распределения Гаусса (см. на рисунке), то получится, что 70% наших потребностей как раз и приходятся на социальное взаимодействие.
По бокам – два раза по 15%
Слева – те, кому главное, чтобы было, что есть. Поел, сытно покушал – и ладно. Они говорят:
«Не до жиру, быть бы живу».
Ну, или в предельном случае:
«Родина там, где хорошо кормят»[1].
Правда, хорошо кормят только на родине. В других местах, как говорится, – «кусок в горло не лезет».
В школе детей учат неприемлемости такого поведения. В каждой стране мира измена Родине – тяжкое преступление.
Советских школьников учили на положительном примере Мальчиша‑Кибальчиша, и на отрицательном примере Мальчиша–Плохиша.
Мальчиш–Плохиш пришел к буржуинам и рассказал им, что подорвал боекомплект Мальчиша–Кибальчиша.
«Обрадовались тогда буржуины, записали поскорее Мальчиша‑Плохиша в своё буржуинство и дали ему целую бочку варенья да целую корзину печенья.
Сидит Мальчиш‑Плохиш, жрёт и радуется»[2].
С правой стороны – отщепенцы другого рода. Это те, кому кроме костра и креста – больше ничего не надо. О необходимости социального общения и признания здесь можно говорить лишь с большой натяжкой. Они действительно настолько обгоняют человечество, что люди не поспевают за вперёдсмотрящими.
Опасности примерно такие же, как и у «плохишей», но с другим знаком. Плохиш – это низкое предательство. Вестник «креста и костра» рискует высокой гордыней.
«Взнесся выше он главою непокорной/ Александрийского столпа…»[3]
Пушкин – гений. Если Вы – гений национальной поэзии, то вам все простительно, почти все…
А вот на октаву ниже:
«Я, гений Игорь Северянин,/ Своей победой упоен…»[4]
И классическое крещендо. Опять же, Пушкин (он знает, ему можно): «Но дружбы нет и той меж нами./ Все предрассудки истребя,/ Мы почитаем всех нулями,/ А единицами – себя./ Мы все глядим в Наполеоны;/ Двуногих тварей миллионы/ Для нас орудие одно;/ Нам чувство дико и смешно».
Строчки Пушкина звучат удивительно созвучно категорическому императиву, который сформулировал философ Иммануил Кант, проживавший в городе Калининграде, тогда называвшимся Кёнигсберг:
«Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своём лице, и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству».
Тонкая линия разделяет самореализацию от позы непризнанного гения. Как только посчитал других людей средством достижения свих целей, – всё, пиши пропало. Будет задействован принцип «на одного великого реформатора – приходится тысяча сожженных еретиков». Или как шутят десантники:
«Небо ОШИБКОВ не прощает».
Некоторые воины «крылатой пехоты» делают такую татуировку у себя на плече.
[1] Связь Родины и еды отражена в изречении, приписываемом Наполеону: «Народ, который не желает кормить свою армию, будет кормить чужую».
[2] Аркадий Гайдар, «Сказка о Военной тайне, о Мальчише‑Кибальчише и его твердом слове».
[3] А. С. Пушкина, «Я памятник себе воздвиг нерукотворны…»
[4] Игорь Северянин, поэт «Серебряного века», стихотворение «Эпилог».