Системный подход к процессу обучения в Мурманском высшем инженерном морском училище был сходен с восхождением по виртуальной лестнице. Каждая ступень знаменовала собой очередное испытание. Переход с курса на курс являлся аналогом перехода на последующий уровень в компьютерной игре. Это движение вверх изобиловало разного рода ловушками и квестами. Угодив в такую ловушку или не справившись с очередным квестом, курсант подлежал отчислению. У кого-то спин электрона вызывал головокружение и сплин. Для другого ряды Фурье стали неприступной фортификацией, одна мысль о которых ввергала в гармонические колебания.
Для меня же строевая рутина стала непреодолимым препятствием к повышенной стипендии, которая полагалась отличникам учёбы. По меткому выражению командира нашей роты: “Ленинский стипендиат — это не только отличник в учёбе, но и отличник в строевой и политической подготовке”. Сказано было на построении роты, посему ржака была общеротная.
В конце первого курса следовала парусная практика. Это была особая ступень в нашем курсантском марше. С самых первых дней в стенах Системы мы обращали внимание на курсантов с голубым парусником на фланке. Этот значок полагался тем, кто прошёл парусную практику. Обладатель такого значка гордился им независимо от количества лычек на левом рукаве. Чего уж там, я горжусь им до сих пор. Да и мои однокашники, давно ставшие капитанами и добившиеся других жизненных высот, также хранят свои значки с особым трепетом.
Чтоб попасть на эту практику, необходимо было сдать экзамены за второй семестр, и иметь паспорт моряка.
С оформлением последнего у меня вышла длительная заминка. Процедура этого оформления предусматривала заполнение анкеты, предоставление необходимого списка документов и четырёх фотографий. На этапе проверки данных анкеты возникли сложности. Я указал в анкете фамилию лица, являвшегося, в соответствии со свидетельством о рождении, моим отцом — Иоффе. Уже в номерном отделе я узнал, что данный гражданин принадлежит к фамилии известных советских учёных и по роду своей научной деятельности имел доступ к секретной информации в некой области. И при всём этом имел наглость разделять диссидентские взгляды. Моя выездная виза накрывалась медным тазом. Вместо парусной мне светила практика в цеху рыбообработки морозильного траулера.
Инспектором в особом отделе мореходки служила блистательная по своей красоте женщина солидного, как мне тогда казалось, возраста. На самом деле, она была всего примерно вдвое старше меня. С ней мне пришлось вести длительные беседы и переписывать множество бумаг о моих связях с лицом, упомянутым в моей метрике. В очередной раз прибыв в особый отдел, я восхищался изысканностью её нового наряда, идеальными линиями обтягивающей юбочки. Дама, между тем, живо интересовалась моими связями с разведками капиталистических стран, в особенности с Моссадом. Я любовался красотой этой особы и был не прочь прослыть в её глазах агентом Моссад. Но в конце концов, будучи работником опытным, она проницательно выявила у меня отсутствие этих самых связей и оформила выездную визу.
***
Наконец, свершилось! Строем, в пешем порядке, первая и вторая роты судоводителей вышли из ворот КПП №4 и проследовали по улице Шмидта в направлении к железнодорожному вокзалу. Этой дорогой, бывало, мы, также строем, ходили в баню на Комсомольской. Но теперь наш путь лежал в Ригу. Поэтому наша колонна по три промаршировала до железнодорожного вокзала Мурманска. Поездом, с пересадкой в Ленинграде, лежал наш путь.
На перроне в Риге произошёл примечательный случай. Мы, курсанты уже с двумя лычками на левых рукавах бушлатов, с наслаждением вываливали из тесных вагонов. Один из нас, Виталик Емельянов, желая подчеркнуть важность и исключительность момента, бодро продекламировал: "Здгравствуй, Ррига!". Его руки раскрылись в широких объятиях, будто он хотел охватить ими весь город. Патетику момента разрушил оклик старшины роты: "Курсант Емельянов, один наряд вне очереди!" Витаха, видать, пренебрёг на этот миг возложенной на него обязанностью выгружать чемоданы. Общий смех, не очень обходительный и тактичный по отношению к Виталику, огласил перрон. Эта зарубка в памяти осталась практически у каждого курсанта. Многие до сих пор вспоминают этот случай на наших встречах и с удовольствием проговаривают ту знаменитую фразу.
Следующий памятный момент того дня — воистину королевский вид барка "Седов" на Морском вокзале Риги. Белоснежный корпус, четыре мачты в переплетении такелажа, тусклое сияние медных элементов. Построение на причале вдоль борта парусника, и мы, группа за группой, по трапу взбираемся на борт. До выхода в море три дня. Сразу окунаемся в энергичную жизнь на борту судна.
Мы знакомились с судном. Заступали в наряды: кто на камбуз, кто на трап. Тренировались подниматься на мачты. Но главным предназначением курсантов на борту Учебного парусного судна "Седов" была уборка во всех её проявлениях. Это и уборка палубы сухая и влажная, с использованием голяков и резиновых скребков. Это и наведение порядка во внутренних помещениях. Это и надраивание медяшек шерстяными тряпочками с пастой ГОИ. Леера, нактоуз магнитного компаса, рында и судовой колокол, буквы "SEDOV", барашки, закручивающие иллюминаторы: много чего было из этого жёлтого металла, так быстро тускнеющего от атмосферной влаги.
Вспоминаются короткие часы увольнения на берег. Пошли в Домский собор. Орган. Пожилой маэстро из Германии. Бах. После Баха как не бахнуть? Денег, как и времени не очень много, поэтому посиделки с бокалом пива не актуальны. Хотелось просто водки. Заходим в питейное заведение. Водки нет, есть джин. Далее следуют реплики различных субъектов нашей компании:
— Почему русский напиток отсутствует, а английский в наличии?
— Не стоит искать во всём национальную подоплёку!
— Цигель, цигель…
— Нет, коктейль не надо, в следующий раз!
— Да, чистый джин, “взболтать (можно), но (главное) не смешивать!”
Впоследствии, не разобравшись, Джеймс Бонд переврёт эту фразу: “Shaken, not stirred”, скажет он.
Быстрым шагом к морвокзалу, времени в обрез. Казалось, воздух Риги был пропитан запахом можжевельника. По возвращении на борт оказалось, что мы пропитаны этим запахом. Очередной залёт! Одним больше, одним меньше...
С первого дня курсанты были распределены по кубрикам и по мачтам. Вторая группа попала на первый грот. Наш кубрик располагался в центральной части судна. У каждого был свой судовой номер. Этот номер был расписан по работам, по авралам, по тревогам. Мой был — 166. Из амуниции мы получили кирзачи, ватник, берет и страховочный пояс с карабином. Первым делом пришил недостающие пуговицы на ватник. Пригодится, так как пойдём на север, вокруг Европы, огибая Нордкап.
На мостик по трапу поднялся лоцман. Два портовых буксира у борта. Отдали швартовы. Намотали швартовные тросы на вьюшки. Новый, недавно построенный, вантовый мост через Даугаву, морвокзал, вся панорама Риги смещается за корму. Энергичные буксиры сделали своё дело. Один буксирный конец отдали, сбросив его в воду. На буксире недовольны. Второй буксир подставил свою корму прямо под борт. Смайнали его трос не замочив. Дизель постукивает, курсанты на корме провожают взглядами проплывающие берега. Первый выход в море. Кто-то из советчиков предлагает нашему Витахе попрощаться с Ригой, типа: "Прощай, Рига!" Виталик молчит.
Бортовой трап привели в походное положение. Необходимость в вахте на трапе отпала. Для курсантов возникли ходовые вахты. Это наблюдатели на крыльях мостика и вперёдсмотрящий на баке. Вахтенные на мосту поначалу чрезмерно активно вращали оптические пеленгаторы, наводя их на разные объекты. Да и получасовые склянки не сразу удавалось безукоризненно отбить в судовой колокол на баке.
Интересный случай произошёл на первой вахте, когда наша четвёрка заступила на штурвал. На "Седове" штурвальное колесо сдвоенное. Пара курсантов на переднем, пара на заднем. Работать надо слаженно, выполняя команды с мостика. Кроме того, надо постоянно подворачивать то влево, то вправо вслед показаниям компаса, удерживая судно на заданном курсе. Курсант, находящийся спереди слева ближе всего к репитеру гирокомпаса и является старшим в четвёрке. Он задаёт направление и интенсивность вращения штурвала. Конечно, рядом с нами на вахте и штатный рулевой матрос. Старший матрос Михайлов, или Константиныч, используя присущие ему меткие словечки, объяснял, что к чему. Володя Козловский, конечно, был спереди слева, то есть старшим. Он толково внимал доходчивым объяснениям Константиныча. Ещё бы, у Вовки батя — лоцман. Он уже достаточно погонял керченской селёдки и в Чёрном, и в Азовском морях, будучи рулевым на лоцманском катере. Мы неустанно налегали на штурвал то в одну, то в другую сторону при всяком минимальном движении картушки гирокомпаса. Константиныч высоко оценил познания Володи и щедро хвалил его за сметку. Иногда, впрочем, приговаривая: "легче́й, легче́й, Володимир". По окончании первого часа вахты нелепо прозвучала команда "сменить позиции". Мы, переступив, сместились по часовой стрелке. Теперь следующий курсант занял положение старшего рулевого. Каждый должен был попробовать себя в этой роли, поэтому за четыре часа вахты каждый по часу был в роли старшего рулевого.
Сменившись с вахты, мы прошли на камбуз. Там, уминая сахарные булочки и запивая сладким чаем, каждый из нас отметил, что громадина "Седова" неожиданно легко слушается руля. Нет непреодолимых сложностей в этой вахте. Нужна элементарная внимательность. Хотя, конечно, и тут будет не лишним особый талант или природный дар.
Первые вахты на руле заставили навсегда выкинуть из головы укоренившийся шаблон, что рулевой со штурвалом в руках управляет судном. На самом деле функция рулевых чисто техническая. Задача рулевого одна — держать указанный курс. Нет аналогии с шофёром, который кроме управления автомобилем следит за дорожной ситуацией, исполнением правил дорожного движения и маршрутом автомобиля. У рулевого на судне в руках штурвал, а перед глазами азимутальный круг компаса. Забудь обо всём, в любую секунду твоей вахты будь на указанном румбе! А судном управляет капитан, штурман. Заступив на руль, отправляешься в свою усечённую реальность. Не важно, что происходит вокруг, какая погода, качка или штиль, открытое море или узкий проход. Задача рулевого — держать курс.
— Курс 316 градусов!
— Есть курс 316 градусов! — картушка вращается.
— На курсе 316!
— Так держать!
— Есть, так держать! — теперь цель — удерживать картушку в этом положении.
Так мы выходили из Рижского залива. Плавмаяк Ирбенский провожал нас изофазными проблесками. По информации капитана дальнего плавания Козловского В. Е. этот самый плавучий маяк в настоящее время продолжает свою службу, теперь в качестве музея в Калининграде.
Ещё стоя у стенки морвокзала в Риге, мы поднимались на мачты и расходились по реям: завязывали и развязывали риф-штерты, держащие паруса на реях в свёрнутом состоянии. Страховочный карабин пристёгивался к лееру, когда поднявшись мы занимали своё рабочее место на перте рея. Моё место, к примеру, было на левом ноке бом-брам-рея первого грота. Бежать далеко, зато парус невелик. Хотя каждый поработал со всеми парусами за время практики. Парусную тему я начал, конечно, потому что уже пришло время для первого парусного аврала.
Короткий-длинный звонок с повторением несколько раз. По судовой трансляции голосом: "Парусный аврал". Миг, и мы на палубе в строю. Замечательные мгновения тишины. Машина стоп. "Марсовые на ванты, паруса отдать!" — команда капитана Перевозчикова разрывает эту тишину. Начинается работа на палубе. По вантам с наветренного борта курсанты поднимаются. Их задача — сначала отдать тонкие сизалевые кончики сезнёвки и вывалить по команде паруса вперёд, чтоб те зависли на ги́товых и гóрденях. Далее “Марсовые с рей долой!” — работы ведутся с палубы. Отдаются гитовы и гордени; шкоты и галсы, наоборот, набиваются. Верхний марса-рей и верхний брам-рей ползут вверх, растягивая соответствующие паруса. Относительно ветра реи разворачиваются брассовыми лебёдками. Поднятие косых парусов стакселей, на первом гроте их два, производится соответствующими фа́лами. По команде "фал пошёл, трави нира́л”, мы, выстроившись ручейком, бегом проносим снасть по диагонали в противоположный угол палубы. Раксы (не путать с чиксами) жужжат, проносясь по стальному штагу — “косяк” расправляясь летит вверх. Таким же манером тянется марса-фал, который поднимает верхний марса-рей (более трёх тонн весит этот элемент рангоута). Фал марса-рея заведён через массивные трёхшкивные дубовые блоки. Бегом никак, впрягаемся шагом. Одновременно в ручеёк должно включиться максимальное количество курсантских сил. Боцман первого грота Михалыч приговаривал: “ходом, мальчики, ходом”. Фал упирается. Делаем: “иии-раз”. Слышится команда "окрысились!", нет, не с мостика. После полутора часов суматохи паруса на своих местах. Парусина мятая, отсыревшая. Ветерок не разделял нашего энтузиазма и эмоционального подъёма, связанного с первой постановкой парусов. Почти полный штиль. Мы плывём?
Многие стесняются слова “плывём”, часто даже морские люди. Между тем, и плавание, и ход — равноправные понятия и термины навигацкой науки. Первый измеряется в милях, второй — в узлах. Они завязаны крепко между собой временем, подобно тому, как завязана сила тока с напряжением через сопротивление проводника. Уж извините меня, господа мореманы, но я буду использовать слово “плавание” и все производные от него. Не знаю, к примеру, как назвать то состояние парусника, когда паруса и подняты, и поставлены, но штиль или что-то вроде того. Глядишь, какой-то парус вдруг и надуется. А обсервация показывает перемещение влекомого течением судна вбок и слегка назад. Не ход же это, хотя “на ходу”, ибо не стоим на якоре, не ошвартованы к берегу и не стоим на мели. Значит плывём.
Выглянуло балтийское солнышко, посвежело. Паруса подсохли, разгладились и окрепли. Подбрасопка. С галфвинда в бакштаг того же галса. По четыре крепыша на каждую брассовую лебёдку. И ещё по четыре им на смену. Эта лебёдка — интенсивный тренажёр, надо меняться. Галсовым и шкотовым не зевать! Результат на лицо: стоячая вода за бортом приобрела вид потока.
Этот поток впредь будет иметь для нас большое значение. Более того, его скорость имела прямую корреляцию с уровнем нашего эмоционального состояния. Я попытаюсь привести шкалу эмоций: стоячая вода — апатия, депрессия, грусть. До 10 узлов — оптимизм, заинтересованность, улыбки. Свыше — энтузиазм, веселье, эйфория. Кроме такого романтического подхода к воде, бегущей назад, можно выделить бытовой, утилитарный подход. Чтоб не стирать робы, тельняшки, многие из нас, привязав загрязнившийся предмет одежды, попросту выбрасывали его за борт. Проследив, как исправно брюки сами по себе прыгают по волнам, уходили. Через час-другой вытаскивали уже чистую вещь или обрывок верёвки. Треска брала наживку или воспитательный жест боцмана, который всегда с ножом — вот в чём вопрос!
Замок Гамлета, Кронборг, загадочный Эльсинор. Туман. Гудки тифоном. Мы следуем проливом Эресунн. Машина мерно стучит. Курсанты повисли на леерах левого борта. Ждём, всматриваемся в туман. Неясное очертание. Он? Может не он? Так и осталось загадкой!
Воды Датского королевства сделали ещё одну незабываемую зарубку на древе моей памяти. “Седов” ненадолго лёг в дрейф. К корме подошёл грузовой катер шипчандлера, который доставил на наш борт заказанный по радио скоропорт. На корме лежали аккуратные сетки с мытым картофелем, картонные коробки с молочкой, бананы и яблоки в аккуратной упаковке, была жвачка, бекон в прозрачных вакуумных пакетах (мясные прожилки на виду), копчёная колбаса, ящик спиртного “для представительских целей”... Всё это вызвало культурный шок и когнитивный сдвиг в наших головах. Посильнее вштырило, чем рюмка джина. Больше всего запомнился фруктовый йогурт в красочных стаканчиках. А было время, прилежно изучали материалы майского Пленума ЦК партии 1982 года. Если кто не помнит, на нём была провозглашена Продовольственная программа. А тут, мытая картошка!
Понятное дело, курсантов с кормы настоятельно удалили. Как бы чего не вышло. Впрочем, продукты надо переместить в продовольственную кладовую. Начпрод для этой цели попросил выделить четырёх курсантов. Больше не надо, ему за четырьмя-то не уследить. Я оказался в этой команде бездельников. Разделились на пары. Одна пара на палубе, другая в кладовой. Начпрод — рижанин, пройдоха, партийный. Он окинул взглядом нашу шатию и моментально, безошибочно определил пару, которая представляла для него наибольший риск. Это были я и Димон Будников. “За ними нужен глаз да глаз”, — подумал латыш. Вслух же произнёс: “Была бы щель, а клоп найдётся”. Поэтому мы катали квадратное и носили круглое под его неусыпным надзором на палубе. Вторая пара работала внизу в провизионке, они выпадали из зоны внимания начпрода. Ух, натрескались же они бананов! Но быстрая ка́рма настигла их. До сих пор помнит мой товарищ из той пары, как они бегали в гальюн после того случая!
Следующая часть.