Не один человек отправился путешествие по африке, после рассказов Николая Гумилева. Никто не знает, чем так манила его эта таинственная земля. За свою жизнь, Николай совершал путешествия на далекий и сложный, для нашего понимания и культуры, континент, не менее 4х раз(от короткой поездки в Каир то экспедиции по Эфиопии на несколько месяцев).
Николая, с самого детства, окружали путешествия. Его отец работал судовым врачем, а брат матери был старшим офицером российского флота. Уже будучи в отставке, отец поэта принимал в гостях своих морских товарищей. Маленький поэт с удовольствием слушал их рассказы о других странах и разглядывал диковенные иностранные подарки.
Уже тогда Николай начал рифмовать, пока не совсем понятные ему, топонимы:
Живала Ниагара
Близ озера Дели!
Любовью к Ниагаре
Вожди все летели!
В подростковом возрасте, поэт начал увлекаться произведениями Майна Рида, Луи Буссенара, Фенимора купера и Жуля Верна, конечно же, это сформировал в его сознании жажду исследования неведанного, он мечтал увидеть своими глазами пейзажи других стран и континентов, людей с другим цветом кожи и, абсолютно, другой культурой.
В июне 1907 года Гумилеву 21 год. Он отправляется в очередную поездку, во время которой впервые побывает в Африке. По дороге из Петербурга во Францию он заехал в Севастополь к Анне Ахматовой. Поэт уже успел предложить ей выйти за него замуж, и та отвечала согласием. В Севастополе между ними происходит разрыв, и, сокрушенный этим событием, Гумилев из Севастополя отправляется в Константинополь.
Он садится на товарно-пассажирский пароход «Олег», принадлежавший Русскому обществу пароходства и торговли (РОПиТ), крупнейшей тогда пароходной компании Причерноморья. «Олег» был старым шотландским судном, которое ходило по расписанию из Турции и обратно. На его борту могли разместиться 32 пассажира первого класса, 24 пассажира второго класса, а еще 940 могли ехать в третьем классе и на палубных нарах. На последних плыли в основном христианские и мусульманские паломники, которые добирались через Константинополь в Палестину или Мекку. От Севастополя до Константинополя пароход шел чуть больше суток. Гумилев должен был пересесть на рейс до Марселя, но в отчаянии решил двинуться на юг и, сменяя пароходы, попадал сначала в Смирну (Измир), а
затем в Александрию, из которой на поезде двинулся в Каир.
«…Я не мог согреться, — будет рассказывать он позже. — Уехал на юг — опять холодно. Уехал в Грецию — то же самое. Тогда я поехал в Африку, и сразу душе стало тепло и легко. Если бы вы знали, какая там тишина!»
В Каире Николай Степанович остановился в гостинице, расположенной в центре города, в районе Азбакея. В XV веке эмир Азбак построил здесь свой дворец, окруженный роскошными садами. Поэт зайдет туда ночью после прогулки по шумному восточному городу.
«…Я увидел Эзбекие,
Большой каирский сад, луною полной
Торжественно в тот вечер освещенный», — опишет он 10 лет спустя свои переживания в стихотворении «Эзбекие» [Здесь и далее в цитатах будет приведена транскрипция Гумилева, которая может отличаться от современного написания названий].
Но каким бы приятным ни был Каир, а надо было ехать во Францию, тем более что деньги, которые родители дали на обучение, уже заканчивались. Гумилев добрался до Александрии и там сел на пароход, идущий в Марсель. Тут его финансы иссякли окончательно, и во французском порту ему пришлось бродяжничать несколько дней. Наконец повезло, и он познакомился с паломниками, возвращавшимися из Святой земли, которые имели разрешение на проезд до Нормандии на угольном пароходе. Вместе с ними Гумилев обогнул Пиренейский полуостров и оказался на северо-западе Франции. Здесь его, грязного и измученного долгой дорогой, задерживает за бродяжничество местная полиция. Однако, когда обнаружилось, что бездомный — студент Сорбонны и русский дворянин, полицейские помогли Гумилеву прийти в себя и отправили его в Париж, где он был уже 20 июля.
«…Две недели прожил в Крыму, неделю в Константинополе, в Смирне, имел мимолетный роман с какой-то гречанкой, воевал с апашами в Марселе и только вчера не знаю как, не знаю зачем очутился в Париже», — подытожит свое путешествие Гумилев в письме. Денег на учебу не оставалось, поэтому он снял комнату и жил, перебиваясь редкими гонорарами и денежными переводами от матери.
Впрочем, это только одна из версий произошедшего, у которой нет доказательств. Первые поездки Гумилева не были задокументированы, и биографы поэта часто восстанавливают ход событий по его письмам, воспоминаниям современников, а иногда и вовсе по строчкам стихотворений. Поэтому в жизнеописаниях Николая Степановича встречается много белых пятен и различных гипотез.
Также существует мнение, что Гумилев из Константинополя сразу же отправился во Францию, а в Африку впервые попал лишь во время своего следующего путешествия. Ни содержание стихотворения «Эзбекие», ни воспоминания о том, что он «не мог согреться», никак не противоречат ни одной из этих версий, но есть вероятность ошибки в датировке стихотворения и рассказов Гумилева.
Существует целый ряд стихотворений написанных Гумилевым во время странствий и под впечатлением от них. я хочу показать вам лучшие из них,
Озеро Чад
На таинственном озере Чад
Посреди вековых баобабов
Вырезные фелуки стремят
На заре величавых арабов.
По лесистым его берегам
И в горах, у зеленых подножий,
Поклоняются страшным богам
Девы-жрицы с эбеновой кожей.
Я была женой могучего вождя,
Дочерью властительного Чада,
Я одна во время зимнего дождя
Совершала таинство обряда.
Говорили — на сто миль вокруг
Женщин не было меня светлее,
Я браслетов не снимала с рук.
И янтарь всегда висел на шее.
Белый воин был так строен,
Губы красны, взор спокоен,
Он был истинным вождем;
И открылась в сердце дверца,
А когда нам шепчет сердце,
Мы не боремся, не ждем.
Он сказал мне, что едва ли
И во Франции видали
Обольстительней меня,
И как только день растает,
Для двоих он оседлает
Берберийского коня.
Муж мой гнался с верным луком,
Пробегал лесные чащи,
Перепрыгивал овраги,
Плыл по сумрачным озерам
И достался смертным мукам;
Видел только день палящий
Труп свирепого бродяги,
Труп покрытого позором.
А на быстром и сильном верблюде,
Утопая в ласкающей груде
Шкур звериных и шелковых тканей,
Уносилась я птицей на север,
Я ломала мой редкостный веер,
Упиваясь восторгом заране.
Раздвигала я гибкие складки
У моей разноцветной палатки
И, смеясь, наклонялась в оконце,
Я смотрела, как прыгает солнце
В голубых глазах европейца.
А теперь, как мертвая смоковница,
У которой листья облетели,
Я ненужно-скучная любовница,
Словно вещь, я брошена в Марселе.
Чтоб питаться жалкими отбросами,
Чтобы жить, вечернею порою
Я пляшу пред пьяными матросами,
И они, смеясь, владеют мною.
Робкий ум мой обессилен бедами,
Взор мой с каждым часом угасает…
Умереть? Но там, в полях неведомых,
Там мой муж, он ждет и не прощает.
Зараза
Приближается к Каиру судно
С длинными знаменами Пророка.
По матросам угадать нетрудно,
Что они с востока.
Капитан кричит и суетится,
Слышен голос гортанный и резкий,
Меж снастей видны смуглые лица,
И мелькают красные фески.
На пристани толпятся дети,
Забавны их тонкие тельца,
Они сошлись еще на рассвете
Посмотреть, где станут пришельцы.
Аисты сидят на крыше
И вытягивают шеи.
Они всех выше,
И им виднее.
Аисты — воздушные маги,
Им многое тайное понятно:
Почему у одного бродяги
На щеках багровые пятна.
Аисты кричат над домами,
Но никто не слышит их рассказа,
Что вместе с духами и шелками
Пробирается в город зараза.
Сомали
Помню ночь и песчаную помню страну
И на небе так низко луну.
И я помню, что глаз я не мог отвести
От ее золотого пути.
Там светло, и наверное птицы поют
И цветы над прудами цветут,
Там не слышно, как бродят свирепые львы,
Наполняя рыканием рвы,
Не хватают мимозы колючей рукой
Проходящего в бездне ночной.
В этот вечер, лишь тени кустов поползли,
Подходили ко мне сомали,
Вождь их с рыжею шапкой косматых волос
Смертный мне приговор произнес,
И насмешливый взор из-под спущенных век
Видел, сколько со мной человек.
Завтра бой, беспощадный, томительный бой,
С завывающей черной толпой,
Под ногами верблюдов сплетение тел,
Дождь отравленных копий и стрел,
И до боли я думал, что там, на луне,
Враг не мог бы подкрасться ко мне.
Ровно в полночь я мой разбудил караван,
За холмом грохотал океан,
Люди гибли в пучине, и мы на земле
Тоже гибели ждали во мгле.
Мы пустились в дорогу. Дышала трава,
Точно шкура вспотевшего льва,
И белели средь черных, священных камней
Вороха черепов и костей.
В целой Африке нету грозней сомали,
Безотраднее нет их земли,
Столько белых пронзило во мраке копье
У песчаных колодцев ее,
Но приходят они и сражаются тут,
Умирают и снова идут.
И когда перед утром склонилась луна,
Уж не та, а страшна и красна,
Понял я, что она, точно рыцарский щит,
Вечной славой героям горит,
И верблюдов велел положить, и ружью
Вверил вольную душу мою.