Предыдущую статью на эту тему читайте здесь: https://zen.yandex.ru/media/id/60b605920b9b2d682790416f/avrora-ot-cusimy-do-manily-6155fc6fce626736cb868e3e
В бою Вторая Тихоокеанская эскадра из 16 170 человек личного состава потеряла убитыми и утонувшими 209 офицеров, 75 кондукторов, 4761 нижних чинов – в общей сложности, 5045 человек. Ранены были 172 офицера, 13 кондукторов и 178 нижних чинов. В плен угодили 7282 человека, включая двух начальников отрядов главных сил. Из армады в 38 вымпелов, вступившей в ночь на 14 мая в Цусимский пролив, погиб 21 корабль. Пять сдались в плен. Два медицинских транспорта были незаконно призованы неприятелем. Шесть кораблей оказались запертыми в нейтральных портах на интернировании. Один (транспорт «Анадырь», снабженец эскадры, имевший при себе 7 000 тонн угля) бежал с театра боевых действий, и, подъедая по дороге предназначенный другим угольный запас, через мадагаскарскую базу Диего-Суарес полгода спустя вернулся на Балтику.
Выполнить приказ своего императора и адмирала смогли только трое: крейсер «Алмаз» и два миноносца «Бравый» и «Грозный». Трое - из тридцати восьми…
Информация о потерях, понесенных при Цусиме неприятелем, значительно разнится в японских источниках. В официальном донесении адмирала Того Хэйхатиро императору Муцухито указаны 116 погибших японских моряков и 538 раненых. Согласно «Хирургическому и медицинскому описанию морской войны в 1904—1905 гг», изданному в Токио Медицинским бюро Морского департамента, 88 человек было убито непосредственно в сражении, 22 умерло от ран в корабельных лазаретах и 7 — в госпиталях. Полсотни раненых подорвали здоровье безнадежно, остались калеками и были с почетом, после награждении орденами и медалями, уволены в отставку с высоким пожизненным пенсионом. Еще 532 раненых благополучно выздоровели и вернулись к службе.
Что касается потерь в кораблях, то в дневном бою из японцев не погиб вообще никто. Ночью во время минных атак были потоплены русским огнем два номерных миноносца - № 34 и № 35. Третьего почти такого же - № 69 - случайно задавили в строю сами же японцы, случайно столкнувшись при ночном маневре. И это – все безвозвратные потери Соединенного флота в генеральной баталии?..
Конечно, многие японские корабли после Цусимы попали в ремонтные доки. Флагманский «Микаса», если верить присутствовавшему в бою на японской эскадре британскому военспецу Дж. Пэкингхэму, получил десять двенадцатидюймовых и 22 шестидюймовых снаряда, не считая еще с десяток малокалиберных. Имели повреждения и «Сикисима»: 1 — 12", 1 — 10", 3 — 6", 4 — 75-мм, несколько неустановленного калибра; и «Фудзи»: 2 — 12", 3 — 6", 2 — 75-мм и 5 неустановленного калибра; и «Асахи»: 10 попаданий, из них 2 — 6"; и «Касуга»: 1 — 12" и 1 неустановленного калибра; и «Ниссин»: 6 — 12", 1 — 8", 2 — 6" и 4 малого калибра. В отряде Камимуры флагман «Идзумо» имел 5 — 12" попаданий, 1 — 10", 3 — 6" и несколько неустановленного калибра; «Адзуму» поразили 7 — 12", 7 — 6", 4 — 75-мм; «Токиву» - 7-8 малокалиберных снарядов; «Якумо» - 1 — 12", 3-4 — 6", 2-3 — малых калибров; «Асаму»: 3 — 12", 2 — 8" и 7-9 — малого калибра; «Ивате» - 2 — 12", 3 — 8", 2 — 6", 1 — 120-мм, 5 — 75-мм и 4 неустановленного калибра. В отрядах бронепалубных крейсеров тяжело повреждены были «Нанива» и «Кассаги», зато «Ицукусима» и «Сумо», а также курьеры флагманов «Тацута» и «Яэяма» вышли из боя вообще без единой царапины. Из участвовавших в ночных атаках 21 крупного миноносца и 24 малых номерных, повреждения имели 13 и 10 .
Результаты боя нагляднейшим образом показали разницу в эффективности боеприпасов противоборствующих сторон. Японские полубронебойные снаряды с дымным порохом броню брали редко, шимоза - вообще почти никогда. Она придумана не для этого: цель шимозного снаряда – калечить палубную артиллерию, средства наблюдения, корректировки огня и связи, рвать трубы и вентиляторы, поджигать пожары, убивать не находящийся под броней личный состав. «Суворов» под сотню снарядов получил – и все же добивать его пришлось торпедой.
Русские корабли приняли на последней стоянке в Камранге усиленный запас топлива, чтобы хватило до Владивостока. И вступили в бой переуглубленными, с превышением нормы осадки. Это приводит к тому, что часть броневой защиты опускается ниже фактической ватерлинии и перестает выполнять свою функцию. А фугасы рвут слабозащищенные конструкции корпуса. В норме эти повреждения не очень опасны – пробоины находятся значительно дальше от поверхности воды. Но если есть перегруз, то, что могло быть надводной пробоиной в легком борту, становится источником поступления воды в прибортовые отсеки выше скоса броневой палубы. Русские гибли под огнем с опрокидыванием – не от потери плавучести, а от потери остойчивости – смерть «Осляби», «Бородино», «Александра III», «Светланы», «Ушакова» имела один и тот же сценарий …
Русские полубронебойные и бронебойные снаряды – относительно легкие и с высокой кинематикой - были начинены пироксилином. Эти броню вполне берут, особенно – при ориентировании стрелков на бой на короткой дистанции. Но пироксилин легко портится в долгом походе от влажности и недостаточности вентиляции погребов боезапаса. А в России незадолго до войны еще и повысили нормы его влажности, - «из соображений безопасности обращения с зарядами и снарядами», снизив тем самым бризантную силу. Русские боеприпасы имели замедлитель взрывания – чтобы снаряд в полете успевал впиться поглубже в корпус неприятеля, и поражал не внешнюю обшивку, а жизненно важные органы и системы. Вроде бы – неплохо задумано, но в результате получился очень слабый снаряд, и к тому же, далеко не всегда взрывающийся правильно.
Чтобы такой снаряд хорошо сработал и действительно вывел из строя неприятеля, он должен влететь в серьезное препятствие почти по нормали, с короткой дистанции, встретить на пути броневую плиту, защищенный кожух котла, мощный теплоизолятор цилиндра главной машины. А верхушку трубы он, например, просадит навылет без разрыва, приведя лишь к минимальному падению тяги, а не разворотит рваной раной на все четыре стороны, как взрывающийся от малейшего препятствия японский фугас.
В бою японцы начинали стрелять, по сути, как только вступали в отчетливый визуальный контакт – почти вся их пристрелка во всех сражениях этой войны шла со значительными недолетами. Русские открывали огонь с меньшей дистанции – тот, кто действовал решительно, всегда пытался ее сорвать. Но пока ты доберешься до противника под фугасным огнем, сорвав эти 15-20 необходимых тебе для эффективности кабельтовых, рискуешь остаться без боеспособной артиллерии, получить пожары, лишиться и скорости, и управления огнем… Так в Цусиме и выходило.
Шимоза опасна не только для врага, но и для своего хозяина – при неудачном залпе можно и самому себе стволы поотрывать. В бою такое было, например, с «Ниссином». Пироксилину недостает бризантной мощи, он зависим от влажности, повреждения от него легче зачинить. Поэтому после Цусимы во всех развитых державах специалисты по химии взрывных процессов занялись поиском иного взрывчатого вещества для снарядов морской артиллерии. И все флоты мира постепенно перешли на тринитротолуол – во Вторую Мировую кто им только не стрелял...
… В Петербурге император Николай II собрал военное совещание. На повестке дня этого представительственнейшего заседания, собравшего почти все высшее военное руководство страны за одним столом, стоял всего один вопрос: что делать дальше с этой войной. Удивительно, но факт: многие генералы и адмиралы, особенно – из тех, что последний раз покидали штаб достаточно давно, оказались полны решимости каким-то образом воевать дальше…
Из протокола военного совещания 24 мая 1905 года:
«Адмирал Дубасов:
- Наше движение на восток есть движение стихийное — к естественным границам; мы не можем здесь отступать, и противник наш должен быть опрокинут и отброшен. Для достижения этого надо посылать на театр действия самые лучшие войска. Что касается Владивостока, то его нетрудно взять с моря, и он более трёх месяцев, вероятно, не продержится; но несмотря на это, войну следует продолжать, так как мы, в конце концов, можем и должны возвратить обратно всё взятое противником. Финансовое положение Японии, конечно, хуже нашего: она делает последние усилия; наши же средства борьбы далеко не исчерпаны.
Генерал Рооп:
-Я не могу согласиться с тем, чтобы немедленно просить мира. Попытка предложить мирные условия есть уже сознание бессилия. Ответ будет слишком тягостный. Заключение мира было бы великим счастьем для России, он необходим, но нельзя его просить. Надо показать врагам нашу готовность продолжать войну, и когда японцы увидят это, условия мира будут легче.
Великий князь Владимир Александрович:
- Не на посрамление, не на обиду или унижение могу я предлагать идти, а на попытку узнать, на каких условиях мы могли бы говорить о прекращении кровопролитной войны. Если они окажутся неприемлемыми, мы будем продолжать драться, а не продолжать начатую попытку».
Меж тем, война была уже полностью проиграна и на морском, и на сухопутном фронте. Полностью и окончательно. И этого факта было уже не отменить никаким монаршим приказом.
Россия скатилась с занятого с таким трудом третьего места среди великих морских держав на позицию «чуть лучше каких-то там австрияков». Утратила заграничные территориальные приобретения и базы. Превратилась из субъекта Дальневосточной политики в ее объект – все уже решали здесь за нее и без нее совсем другие страны. Растеряла дипломатический авторитет, потерпела урон в оборонной мощи. Задолжала соседям полмиллиарда золотом. Раскачала Европу – не пройдет и десять лет, а это приведет к Первой Мировой войне. И проваливалась теперь в кровавый мрак тяжелой смуты, которой только еще предстояло стать настоящей революцией…
Япония победила. Ее базовая военно-морская доктрина 艦隊決戦 (кантай кессэн) - завоевание господства на море в решительном маневренном бою силами всего флота - изучалась теперь как положительный пример даже наследниками Нельсона. День Цусимской баталии был объявлен национальным праздником – днем японского Военно-морского флота. Впервые в мировой истории скромная островная азиатская держава, едва сбросившая замшелые средневековые традиции и начавшая использовать передовые достижения технического прогресса, не только разгромила европейскую, но и навязала миру свою волю, получив доступ к ресурсам на континенте. Победа оказала огромное влияние на идеологию, культуру и национальное самосознание.
И поначалу, как будто, никто и не заметил, что война, выигранная войсками, обученными английскими специалистами, кораблями, построенными на английских, германских и французских верфях, кредитами, взятыми в банках Англии и Америки, была не просто «русско-японской». Это была война против России всего большого и противоречивого западного мира, который просто вел ее чужими руками.
Во время перехода в Манилу старший офицер «Авроры» кавторанг Небольсин, исполнявший теперь обязанности ее командира, составил для Энквиста подробный рапорт о состоянии крейсера после боя. В дальнейшем этот список послужил основой для ремонтной ведомости.
«Осколком большого снаряда выведены из строя крышки клюза правого борта и сам клюз; правый якорь оказался бездействующим. В правом борту от клюза к верхней палубе 10-15 пробоин; две небольших (площадью по 0,18 м2) в 1,2 м от ватерлинии; два шпангоута вогнуты внутрь и в стороны.
В помещении носового минного аппарата выбило три заклепки и расшатаны крепления правого якоря; на длине 2,7 м погнут правый борт с двумя шпангоутами; перебит якорный канат.
Под полубаком с правого борта пробоина от снаряда калибра 152 - 203-мм площадью 1,2 м2; во внутренних переборках до 20 пробоин.
Разорвавшимся в районе 71-го шпангоута правого борга снарядом в стыке батарейной палубы нанесена большая пробоина и разрывы на протяжении 3,7 м, два шпангоута погнуты.
В правом борту в районе 40-х шпангоутов рваная трещина и до 5 пробоин разной величины.
Во второй правой угольной яме на уровне ватерлинии 11 мелких пробоин, через которые попала вода, создавшая крен 4° (после затопления угольных ям № 8 и № 9 левого борта был выровнен).
Пробоина в левом борту в районе 65-го шпангоута площадью 0,37 м2.
Две пробоины в коечной сетке перед боевой рубкой; разбит трап на ходовой мостик.
На спардеке в районе 47-го шпангоута с левого борта пробоина площадью 0,45 м2.
Три попадания снарядов в фок-мачту: первым снесло фор-стеньгу и марса- реи, второй сбил стеньгу на треть ее высоты, а третий попал в саму мачту у топа, сделал в ней пробоину и трещину.
В передней дымовой трубе пробоина в 3,7 м2; в средней трубе пробоина в 2,3-3,3 м2. И еще целый ряд повреждений: разбиты все шлюпки, катера и барказы, вентиляторные раструбы изрешечены осколками, перебит стоячий такелаж.
Повреждения но артиллерийской и минной частям следующие:
Пять 75-мм орудий (№ 1, 7, 9, 19 и 21) совершенно выведены из строя;
152-мм кормовое орудие правого борта № 29 сильно побито. Прочие имеют малые повреждения и могут быть восстановлены к стрельбе;
Правая 37-мм пушка кормового мостика сбита за борт со всей установкой.
Правый пулемет ходового мостика получил пробоину водяной системы охлаждения. Выведен из строя элеватор 75-мм
снарядов № 8.
Боевые и дальномерные циферблаты системы ПУАО орудий №№ 13, 17, 18, 21, 29, 30 и бакового выведены из строя.
Разбиты марсовая дальномерная станция и два дальномерных ключа, а также единственный дальномер Барра и Струда; выведены из строя 3 микрометра Люжоля - Мякишева.
Сбиты прожектор № 5 с правого крыла кормового мостика и фонари цифровой сигнализации.
За время боя было израсходовано: 152-мм боезапаса - 303 комплекта
(снаряды и заряды), 75-мм патронов - 1282 шт., 37-мм патронов – 320шт.
От огня неприятеля в команде корабля пострадало 98 человек. Среди офицеров убито 1 (командир), тяжело ранено 2, серьезно 1, легко 5 человек.
Среди матросов и унтер-офицеров убито 9, умерло от ран 5, тяжело ранено 19, серьезно 23, легко 33 человека. Спасению многих раненых мы обязаны врачу В. С. Кравченко, применившему для поиска осколков, глубоко проникших в раны, имевшийся на борту рентгеновский аппарат».
Кстати, у «Авроры» был один из первых рентгеновских аппаратов в русском флоте…
Сразу же по приходу в Манилу, как только крейсера встали на якоря, на берег съехал флаг-офицер штаба Энквиста лейтенант Д. В. фон Ден – представиться российскому консулу и через дипломатический канал связи отослать донесение адмирала о проигранной баталии в Петербург. Еще не успел он вернуться, как к борту «Авроры» подвалил катер броненосца «Висконсин», доставивший на переговоры к Энквисту заместителя командующего американской эскадрой. Энквист передал через него адмиралу Трэну пакет с описанием повреждений своих крейсеров и запрос, сколько времени будет разрешено его кораблям пребывать в этом порту.
По правилам заход представителей любой из воюющих сторон в нейтральную акваторию Манилы на бункеровку был возможен на срок до 24 часов. При наличии боевых повреждений и необходимости оказания срочной помощи это время могло быть по разрешению местных властей продлено до 72 часов. Но не долее! Если по истечении трех суток с момента прихода визитер все еще не будет способен выйти в море, ему должно было согласиться ни интернирование и подписать пакт о дальнейшем неучастии в войне.
Знал ли эти законы Энквист? Да, конечно знал. Равно как и понимал тот факт, что после оказания первой помощи нормально бункероваться и выйти в море не позднее, чем через три дня, у него сможет только «Жемчуг» - да и то при условии, что ему водолазы за это время выправят винт, который «Урал» свернул…
Адмирал прекрасно понимал, что в Маниле его отряд неизбежно интернируют. Но до поры с истинным упорством потомка викингов декларировал перед офицерами отряда и всеми экипажами, что заход в чужую базу – это лишь прелюдия к новому броску во Владивосток. Мол, самые опасные пробоины зашьем, чтобы под пластырями не тащиться, воду откачаем, уголь возьмем, отдадим раненых в береговой госпиталь – и вперед!..
Только мало уже кто верил адмиралу. Чай, не дураки! Видно же, что ремонт после такого боя - это надолго… Своими лозунгами о новом прорыве Оскар Адольфович, скорее всего, сам себя успокаивает. Тревога адмирала жжет: в глазах тех, кто пересидел войну под шпилем Адмиралтейства в Питере, тех, кто Цусимы не видел, но горькие вести о ней уже получил, его отступление наверняка выглядит едва ли не дезертирством с поля боя. Он был прав, отдавая приказ выжить своим крейсерам. Прав, прежде всего, по отношению к их командам. Но теперь и сам, пожалуй, не уверен, что сможет найти себе оправдание в глазах столичной флотской общественности. У него просто нет ответа на вопрос, который непременно прозвучит: «А почему Вы не погибли, Ваше Превосходительство?»...
Визит адмирала Трэна на корабли отряда Энквиста состоялся 22 мая. До конца срока свободного пребывания в Маниле русским крейсерам оставалось всего несколько часов. Во время переговоров американский адмирал пожелал лично осмотреть повреждения крейсеров – и ему показали некоторые раны «Авроры». Энквист прямо спросил: «Возможно ли продление срока пребывания?». История сохранила ответ Трэна:
«Насколько мы понимаем существующие постановления американского правительства относительно захода кораблей и судов воюющих держав в американский порт, правительство должно дать срок для приведения судов в состояние, обеспечивающее им безопасное плавание, и разрешить принять необходимые запасы угля и прочих предметов в количестве, достаточном для того, чтобы дойти до первого русского порта».
Ознакомился американский командующий и с рапортами русских офицеров о состоянии крейсеров – их любезно перевел для него на английский лейтенант фон Дэн. Но этого Трэну показалось мало – он всем крейсерам назначил подробное освидетельствование инженерной комиссией порта, в которую включил и своего флагманского инженера.
Комиссия для подробного осмотра велела снять все пластыри, вскрыть всю временную заделку пробоин деревянными щитами «для оценки тяжести воздействия огня неприятеля» и продемонстрировать на практике эффективность водоотлива, чтобы убедиться в небоеспособности кораблей. У «Олега» во время этой процедуры вышел из строя работавший в последние дни на износ циркулярный насос и снова появился крен.
Этот «консилиум» вынес вердикт: менее всех поврежденному «Жемчугу» придется провести у ремонтной стенки не менее недели, «Аврора» сможет выйти в море не ранее, чем через месяц, а что до «Олега», то его в ограниченных условиях колониальной базы вообще будет трудно поставить в строй. «На минимальный его ремонт, обеспечивающий относительную безопасность самостоятельного морского перехода» (заметим, речь о восстановлении боеспособности вообще не шла), инженеры отвели «около 8-10 недель, вероятно, более».
Трэн отправил эти выводы в Вашингтон по телеграфу, а покуда ожидался ответ, Энквист распорядился свезти раненых в береговой госпиталь – в бортовых лазаретах было тесно и душно. Чтобы успешнее оперировать, американские врачи, у которых не было рентгена, выпросили аппарат у «Авроры». Госпиталь был хорош: просторные палаты, сад под окнами для прогулок выздоравливающих, заботливые и услужливые медсестры-филиппинки, покой, чистота… Но уже через несколько дней скончался от заражения крови еще один авроровский матрос – комендор Цитко. Не помогла ни забота американского персонала, ни искусно сделанная их профессором ампутация перебитой ноги. Похоронили матроса на морском кладбище Манилы.
Телеграфный ответ американских властей пришел неожиданно быстро, уже 24 мая – обыкновенно, рассмотрение таких бумаг властями шло дольше. Этот документ предписывал отряду либо покинуть американские территориальные воды в течение 24 часов, либо соглашаться на интернирование.
Кают-компания «Авроры» доложила Энквисту, что уголь из американских запасов принят, а наиболее опасные пробоины вновь «заложены деревянными щитами». Мол, если так уж надо – в море выйти сможем… «Жемчуг» отнесся к этакой перспективе более скептически, но тоже принялся готовиться к походу. Но выйти – это означало гарантированно бросить на произвол союзников искалеченного «Олега», который сейчас точно никуда дальше пределов внутренней акватории двинуться не смог бы…
Но Энквист вел в это время не только переговоры с Трэном. Он еще третьего дня через консульский телеграф запросил Петербург, что ему теперь делать. И почти одновременно с ультиматумом американских властей получил разрешение самого императора «дать обязательства американскому правительству не участвовать далее в военных действиях». Адмирал съездил на берег, проконсультировался с американским колониальным градоначальником – и принял решение интернировать отряд.
К тому же, от американского флаг-офицера Энквист узнал, что выходивший на выверение компасов в море американский крейсер «Цинциннати», якобы, видел шатающиеся близ Манилы японские бронепалубные крейсера из отряда «Нанивы» - правда, пока без их одиозного флагмана… Эта информация стала последней каплей: нового боя отряд сейчас выдержать не мог. И 27 мая пакт о неучастии в войне был подписан.
Русским крейсерам американцы предложили «в качестве обязательного условия их оставления в акватории» сдать в береговой арсенал все замки артиллерийских орудий (даже поврежденных), зарядники торпедных аппаратов, сами торпеды, а также манометры котлов и паропроводов. И в придачу – размонтировать штоки цилиндров машин. Последнее должно было воспрепятствовать побегу отряда с интернирования – по слухам, «Диана», интернированная в Сайгоне после боя 28 июля 1904 года, то ли собиралась, то ли даже попыталась бежать сразу же после окончания ремонта…
К чести адмирала Энквиста, хотя на разоружение своих кораблей он и согласился, но в ходе долгого спора с Трэном отстоял право не демонтировать ничего в их котлах и машинах. В конце концов, в Международном законодательстве такая мера обеспечения безопасности принимающей стороны не прописана! А гарантом того, что крейсера и так никуда не денутся, станут, во-первых, «бедственное их нынешнее состояние», а во-вторых, его самого, адмирала Энквиста, честное слово. Неужели один благородный офицер не поверит честному слову другого благородного офицера?
Чтобы адмирал Трэн и не смел ни в чем сомневаться, Энквист немедленно распорядился послать адъютанта на берег и снять у кого-нибудь из американских купцов подходящий дом. Он поселится там в качестве добровольного заложника местных властей, будет ночевать в съемном особняке, и лишь иногда навещать свои крейсера, наблюдая за ходом ремонтных работ. В конце концов, не удерут же они, бросив на берегу своего адмирала!
Современные авторы, утверждающие, что Энквист «съехал на берег, чтобы не смотреть в глаза своим командам, потому что подставил их под позор интернирования», мягко говоря, неправы. Во-первых, потому что интернировние - не плен, и интернирующийся вследствие боевых повреждений – не капитулянт. Он не спускает в чужих водах вымпела и флага. А во-вторых, адмирал если и мог что-то поставить себе в вину – то лишь приказ об отступлении в ночь на 15 мая. И, кстати, поставил. После войны Оскар Адольфович очень быстро подал рапорт об отставке, считая, что более не может принести пользу отечеству на действительной службе.
Кстати, то, что он не позволил американцам вывести из строя ходовые системы, через несколько недель спасло крейсерам жизнь – уже в третий раз в истории отряда…
На сонный колониальный городок обрушился океанский тайфун. Ураганный ветер срывал крыши с домов и портовых построек, с треском валил экзотические деревья в госпитальном парке, вырывал из мощеных оснований телеграфные столбы. Репетицией нового всемирного потопа сплошными струями хлестал с черных небес беспрерывный ливень. Семибалльные штормовые волны не давали покоя даже во внутренней акватории, срывали корабли со швартовов, выдирали из желтого илистого грунта самые тяжелые якоря.
Не дай бог попасть к такой волне лагом, не дай бог и отдаться воле жестокого шторма – и пяти минут не пройдет, как расшибет тебя вдребезги неумолимая сила стихии о каменную причальную стенку или затащит, раздирая обшивку в лоскуты, на черную гряду волнолома. Тут один вариант: хочешь жить – работай машинами! Беги подальше от берега и от любых соседей, держись на глубоком месте перпендикулярно ходу тяжкого прибоя – носом на эту беснуюущюся волну, будто собираешься бодать ее тараном, как врага в бою. Рискуй срывом машин при обнажении винтов от воды – это меньшее зло, чем очутиться изломанным на мели – и выгребай, выгребай против ветра. Тогда чертова погода потреплет изрядно, но, пожалуй, не убьет… В американской эскадре в ту ночь были погибшие – в том числе, даже среди боевых кораблей. В русском отряде все три крейсера пережили бурю относительно благополучно, благо ко времени шторма им уже удалось более или менее подремонтироваться.
Американские мастеровые из порта – 55 душ числом – принимали участие в ремонте наряду с собственным экипажем «Авроры». Заокеанские инженеры сдержали слово – за 32 дня крейсер был приведен в состояние относительной ходоспособности, хотя, конечно, все последствия Цусимы устранить не удалось.
На первых порах личный состав русского отряда питался из запасов, которые остались после похода. Но боже, что это были за запасы… За восемь с лишним месяцев путешествия через три океана солонина в корабельных провизионках сгнила. С разрешения адмирала Энквиста всю тухлятину прямо в бочках вывезли в открытое море и скормили акулам. По акту списания негодных консервов, «Олег» избавился от 788 пудов продовольствия из имевшихся в запасе 1207, «Аврора» - от 1360 из 1684. «Жемчуг» вынужден был выбросить почти все, что у него было, «за полной непригодностью к употреблению».
В некоторых банках и бочонках вообще вместо солонины, тушенки, квашеной капусты оказались древесные опилки. Купцы-подрядчики подсуропили… Но, выбросив и эту пакость, отряд оказался на весьма скудном пайке. На одном хлебе и крупе долго не протянешь. Через месяц в отряде начались случаи авитаминоза.
Заболеть цингой в приличном колониальном порту - не в длительной полярной экспедиции, не в осаде, не в страдающем от бескормицы переполненном лагере военнопленных? Оказывается, и такое в этом мире бывает.
В связи с этим Энквист, несмотря на дефицит корабельной казны, распорядился закупить на берегу свежие овощи, мясо, заменил на несколько дней традиционную водку в положенной чарке красным вином, велел ящиками везти на эскадру лимоны. По договоренности с командиром порта Манила адмиралом Рейтером он заметно расширил списки увольнительных, разрешив ежедневно отпускать на берег партии по 35 человек с «Авроры» и «Олега» и по 20 человек с «Жемчуга». На берегу посменно отдохнули полные составы команд.
Благодаря этим мерам, цинготные вскоре начали поправляться – правильное питание и послабления в режиме службы сделали свое дело. Но тут офицеры стали замечать: из увольнительных матросы несут на борт с местного рынка не только лимоны и ананасы… Многие вместо экзотических фруктов и прочих местных лакомств предпочитают покупать… газеты. Американские власти в знак уважения начали завозить в город русскую прессу – в основном, конечно, официозную, подцензурную и политически нейтральную. Но отряд все равно скупал подчистую всё, что можно было в Маниле найти напечатанным на русском языке. И чем дальше, тем больше. А в июле обнаружилось, что в матросской библиотеке, основанной еще в походе, появились три учебника английского (самые простые – первой ступени). И они уже зачитаны до дыр!
Мучителен не только физический голод – информационный тоже. До сражения нерегулярное поступление почты на эскадру воспринималось экипажами более или менее нормально, а цензурные ограничения переносились с пониманием – война идет, конечно, газеты будут присылать редко, а переписку покромсают от греха подальше! Но теперь, когда страшная битва была позади, пуще горечи поражения была жажда известий с Родины.