Из старой записной книжки графа А. И. Остермана-Толстого
Пушкин (А. С.) отыскал в какой-то старой книге рассказ французского путешественника о русской бане. Французу захотелось попробовать ее, и он отдался любознательно и покорно в руки банщика. Тот и угостил его. Подробно описывает путешественник все мытарства, чрез который прошел и кончает этими словами: "Жара такая нестерпимая, что даже, когда обвевают тебя березовыми ветками, то никакой свежести не ощущаешь, а кажется, напротив, бывает еще жарче". Несчастного парили на полке горячими вениками, а он принимал их за освежительные опахала.
Хорош и другой путешественник! Видел он, что зимой кучера зажигают огни на театральной площади, и кажется бывало и пред дворцом, во время вечерних съездов. Вот и записывает он в свои путевые записки: "Стужа зимою в Петербурге бывает так велика, что попечительное городское управление пробует отапливать улицы; но это ничему не помогает: топка нисколько не согревает воздуха".
За границей из двадцати человек, узнавших, что вы русский, пятнадцать спросят вас: правда ли, что в России морозят себе носы? Дальше этого любознательность их не идет.
N. N. уверял одного из подобных вопросителей, что в сильные морозы от колес карет по снегу происходит скрип, и что ловкие кучера, так повертывают каретой, чтобы наиграть или наскрипеть мелодии из разных народных песен. "Это должно быть очень забавно", - заметил тот, выпучив удивленные глаза.
Тютчев утверждает, что единственная заповедь, которой французы крепко держатся, есть третья: «Не приемли имени Господа Бога твоего всуе». Для большей верности, они вовсе не произносят его. N. N. говорит, что он не может признать себя совершенно безупречным относительно всех заповедей, но, по крайней мере, соблюдал некоторые из них: никогда не желал дома ближнего своего, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота; а из прочей собственности его дело бывало всяческое, смотря по обстоятельствам.
Алексей Михайлович Пушкин мог быть, чем хотите, но не славянофилом. Впрочем, при нем славянофильства в помине еще не было. Славянофильство Шишкова было своего рода славянофильство кабинетное, литературное, а еще более голословное, буквальное. Он (здесь Пушкин) в мир исторический, гражданский и политический не заглядывал.
Тогда политическая литература сосредоточивалась в одной галлофобии. Французов ненавидели: Ростопчин, с красного крыльца (гораздо ранее 12-го года), Шишков, в своих полемических статьях, Сергей Глинка, в своем "Русском Вестнике"; они были апостолами этой священной вражды.
А жаль, что Пушкин не дожил до рождения молодых славянофилов в Москве. Любопытно и забавно было бы посмотреть на сшибки его с Хомяковым и Киреевским. Нет сомнения, что и он не чуждался бы их, ни они не чуждались бы его. Вероятно, прения эти кончались бы остроумной шуткой Хомякова, или несколько цинической шуткой Пушкина: бойцы миролюбиво расходились бы до нового боя, при дружеском и громком хохоте самих состязателей и зрителей этого побоища.
Пушкин не мог быть приверженцем пересоленного патриотизма: французский ум его и французский желудок не способны были переварить их. При каждой выходке немного старорусской или саморусской, его коробило. Тогда, нагибая, по обыкновению своему, голову на левую сторону до плеча, он вскрикивал: Ах, вы блондосы, блондосы!
"Блондосы" было у него выражение равносильное слову блондас, blond, беловолосый, белобрысый, чуть ли не Эскимос, не Альбинос. Все это сливалось у него в одно забавное и укорительное выражение тождественное "славянофилу".
Из рассказов князя И. М. Долгорукова об императоре Павле
В Петербурге, проезжая по улицам, Павел увидел офицера, бедно одетого, самой невзрачной наружности, и у которого дрожали руки и ноги. Государь остановился, подозвал к себе офицера. Тот подошел и, от страха, принял еще более жалкое положение.
- Кто ты? - грозно вскричал император.
И без того нерасторопный, офицер совершенно растерялся и едва мог выговорить:
- Штабс-ка...капитан Ло...Ло...Лопухин.
Павел, как только услышал эту фамилию, вдруг смягчился.
- Не родственник ли князю Петру Васильевичу?
Офицер, не помня себя, подтвердил это, хотя был вовсе не родственник и даже неизвестен князю Лопухину.
- Жалую тебя во флигель-адъютанты, - сказал государь. - Есть у тебя состояние?
- Никакого, - отвечал офицер.
- Дарю 500 душ и жалую вас, сударь, в генерал-адъютанты.
Произнеся это, государь поехал далее. Офицер не знал, радоваться ли ему, или приходить в ужас от мысли "что будет с ним, когда откроется обман". Опомнившись и придумывая, что ему делать, он набрел на счастливую мысль и опрометью побежал к княжне Анне Петровне Лопухиной, любимице императора.
Когда допустили его до княжны, он упал перед ней в ноги, рыдая и издавая бессвязные слова: - Пощадите меня, спасите меня, я погиб, испросите мне помилование у государя!
Княжна подняла его, успокоила и заставила объяснить, в чем дело. Рассказ его растрогал княжну. Она сказала: - Не бойтесь, будьте с этого времени моим родственником. Я уверю государя, что вы точно наш родственник и предварю об этом все наше семейство. Так она и уладила дело.
Лопухин получил 500 душ и звание генерал-адъютанта. Но он, неприготовленный в высокому месту, не мог удержаться на нем, и вскоре был уволен в отставку с мундиром. Как Лопухин, при пожаловании его в генерал-адъютанты, не был произведен в генеральский чин, и следовательно оставался штабс-капитанам, то он назывался отставным генерал-адъютантом и носил мундир, присвоенный этому званию.
Случай небывалый: потому что генерал-адъютантство есть звание, а не чин, и никто не увольняется в отставку ни с этим званием, ни с генерал-адъютантским мундиром. Но как Лопухин постоянно жил в пожалованной ему деревне во Владимирской губернии, и только изредка приезжал в Москву, то странность никем не была замечена, и он слыл отставным генерал-адъютантом во все царствование Александра I-го.
В один из первых приездов в Москву императора Николая I, Лопухин, желая видеть нового государя, явился ко двору. Заметив генерал-адъютантский мундир без эполет, и притом на человеке совершенно неизвестном, Николай I был изумлен и спросил у военного генерал-губернатора, князя Д. В. Голицына, - Что это значит?
По объяснению, что Лопухин не более, как штабс-капитан, но был генерал-адъютантом, - государь разрешил ему называться генерал-майором и носить военный мундир отставных генералов.
***
В Гатчине, между служителями великого князя, был мелкий чиновник Квятковский, который заведовал скотным двором. Этот чиновник, происходив из бедных дворян смоленской губернии, соединял в себе странности малороссиянина и поляка, был довольно груб и правдив, прост и лукав, и говорил по-русски не совсем правильно. За что-то Павел прогневался на него и приказал прогнать его из Гатчины.
Прошло несколько лет. Павел воцарился; о Квятковском не было и слуха. Раз император учил гвардию на Царицыном лугу, был всем доволен и весел. По окончании ученья, объехав ряды войск и громко изъявив благодарность, он поворотил лошадь свою и приветствовал народ. Зрители, стоявшие вдали в бесчисленном множестве, все низко кланялись. Один только человек, хотя и имел шляпу под мышкой, но стоял, опустив руки в карман нижнего платья и отворотив лицо в другую сторону. То был Квятковский.
- Кто этот невежда? - грозно закричал император, - узнать, кто он и почему мне не кланяется?
Один из адъютантов поскакал к этому человеку с вопросами от имени императора.
- А что ему до меня надобно? - отвечал Квятковский. - Он меня знает, и я его знаю; что ему в моей фамилии. Скажи ему, что я Квятковский, которого он прогнал из Гатчины.
Адъютант возвратился в государю и передал ответ Квятковского в точности.
- А, Квятковский, Квятковский! - весело вскричал Павел и поскакал к нему. - Здравствуй, Квятковский, - заговорил государь, - здоров ли ты, где был, отчего ты мне и поклониться не хочешь, ты что сердишься?
- Да, - угрюмо отвечал Квятковский, не переменяя прежнего своего положения, - здоров ли? где был? за что сердишься? Сам прогнал меня, оставил с женкой я с детишками без куска хлеба, а спрашиваешь – здоров ли, где был! Я таскаюсь из угла в угол, мне есть нечего с женкой и детишками; а за что прогнал, и сам не знает.
- Ну, не сердись на меня, Квятковский, не сердись.
- Чего не сердись, - продолжал тот, - сгубил меня, да еще не сердись на него! А за что прогнал?
Павел утешал, просил примирения и говорил: - Приходи ко мне, Квятковский, ты знаешь где я живу? Приходи ко мне.
- Знаю, вон там ты живешь; но зачем я приду к тебе, что я буду у тебя делать? Нечего у тебя делать; еще опять осердишься, да опять прогонишь меня.
- Нет, не прогоню, приходи во мне, Квятковский. Да ты, я вижу, не придешь; иди подле меня, я тебя не отпущу.
Насилу убедив Квятковского, Павел поехал, а тот шел подле лошади, и во всю дорогу до дворца продолжался между ними разговор в том же тоне. Приехав к дворцу, Павел взял гостя с собой и повел его прямо в комнаты императрицы.
- Иди, Квятковский, за мною, - говорил он, - я тебя покажу императрице и она тебе обрадуется.
- Ваше императорское величество, - сказал государь, войдя в комнату Марии Федоровны, - представляю вам нашего старого друга Квятковского, что был у нас в Гатчине; помните его?
Императрица вовсе и не знала Квятковского; но видя Павла в веселом расположении, решив подыграть ему, сказала: - Помню, помню. Здоровы ли вы, г. Квятковский?
Павел несколько часов держала Квятковского в своих комнатах, разговаривая и шутя с ним. Затем Павел потребовал от генерал-прокурора справку, какие имеются вакансии. Не зная, для кого предназначается вакансия, и думая, что в виду имеются довольно значительные чиновники, генерал-прокурор прислал справку, что есть вакансия директора одной из первоклассных таможен.
- Ну вот, - сказал Павел Квятковскому, - тебе и место; определяю тебя директором таможни.
- Нет, государь, - возразил не тщеславный, но лукавый Квятковский; - это место не для меня; куда мне сладить с таможней? А вот в Луге есть мой знакомый, городничий, умный и дельный; он будет славным директором таможни, а я буду порядочным городничим. Так и исполнилось. Лужский городничий назначен был директором таможни, а Квятковский - городничим в Лугу.
***
Один премьер-майор екатерининской службы приехал, по делам своим, из дальней губернии в Петербург. Время было около Пасхи. Дождавшись первого дня праздника, он желал взглянуть на императора Павла и, надев форму, с которой был уволен, отправился во дворец к заутрени. В продолжение христосованья, и премьер-майор, высокий и прямой, приближался за другими к месту, где стоял государь и императрица Мария Фёдоровна. Наконец, когда этот старик, отставший от века, сделался впереди всех, он мерным, воинственным шагом подошел и похристосовался с государем; потом, той же поступью, приблизился к императрице и стал против нее, протянув руки и положив одну ладонь на другую.
При Павле христосовались с ним одним, а императрице только кланялись, и никто не целовал у нее руки. Мария Фёдоровна в нерешимости, что ей делать, взглядывала то на государя, то на протянутые к ней руки. Наконец Павел вспыхнул. Подняв трость, он со всего размаха ударил по ладоням премьер-майора. Старик вздрогнул от боли, и тут только понял, что целовать руку у императрицы не позволено. Низко поклонившись, он отошел обыкновенным своим мерным шагом и затерялся в толпе.
#librapress