Пашка и Пашенька

Сейчас Полина ехала в областной центр, чтобы купить подарок Пал Палычу к двухлетию. И не только огромный самосвал, но еще хотела прикупить ему и курточку, и сапожки к осени. Да и сладостями хотелось сына побаловать – нечасто он ими наслаждался, не с чего было, на ее зарплату не разгонишься.

Полина вышла из автобуса у вещевого рынка, и ее подхватила и понесла по рядам пестрая плотная толпа. Выбралась она из этого галдящего улья нескоро. Зато купила все, что хотела, и была очень довольна собой. Пал Палыч обрадуется! Один огромный самосвал чего стоил! Свертки, пакеты, сумки – Полина едва удерживала все это в руках. Пошла через подземный переход, так к автобусной остановке было ближе. А там, в переходе, кипела своя, «подземная» жизнь. Лихо торговали помадой, колготками, газетами, откуда-то слышалась музыка, чей-то голос пел. Пашенька вдруг резко затормозила, как будто ее кто-то в грудь толкнул, ноги странно ослабели, так, что она едва не опустилась на свою главную покупку – необъятный самосвал. А голос, доносившийся издалека, пел под гитару до боли знакомые «бардовские» песни, и был он, этот голос, щемяще родным.

Полина кое-как собрала свои покупки, которые почему-то именно теперь не хотели умещаться в две ее руки, и ринулась вперед, на этот тревожно-знакомый голос.

…Пел парень. На нем была старенькая серая курточка-ветровка, потертые солдатские маскировочные брюки, на макушке едва держалась черная вязаная шапочка. Но лицо… Лица у парня фактически не было, это была обезображенная шрамами от ожогов маска. Оно было не просто уродливым – оно было отталкивающим: без бровей, без ресниц, губ совсем не видно, сплошные шрамы, страшное лицо–маска. Но Полина смотрела не на лицо, по нему она лишь скользнула взглядом, она впилась глазами в руки, в те руки, что перебирали струны. И это были руки… ее Пашки. Это был незабываемый голос ее Пашки! Люди спешили мимо, не останавливаясь, а парень пел, и в картонной коробке, стоящей у его ног, уже лежали какие-то мелкие деньги.

- Пашка! Паш-ка!- бросив свои свертки, Полина кинулась к парню и повисла у него на шее. Песня резко прервалась, в подземке стало необычно тихо.

Да, это был действительно он, Пашка. И они шли вместе по улице, к автовокзалу, и Пашенька, смеясь и плача, перескакивая с одного на другое, сбиваясь и начиная все сначала, рассказывала Пашке о сыне, о том, как страдала и ждала его, Пашку, из армии, как посчитала предателем, изменником, подло ушедшим к другой, как ругала его на чем свет стоит, что не приехал, не написал, не объявился, что любит она его всякого – красивого или уродливого, здорового или больного, почему же он так с нею поступил? А Пашка, в свою очередь, пытался объяснить Полине, что не мог он такой к ней из госпиталя приехать, а поэтому и к родителям не вернулся, что про сына не знал, почему же она ему не написала еще тогда, в армию, о ребенке; что горел в танке, но, слава Богу, хоть зрение осталось да руки – на хлеб игрой и пением заработать можно, а на работу устроиться не смог – рожей не вышел…

Пашка нес большую часть покупок Полины, а она, с двумя сумками в руках, то отставала от него, то забегала вперед и заглядывала в глаза, и он совсем не казался ей страшным, она не видела это его лицо, память услужливо заполняла его тем лицом, которое когда-то так любила целовать Пашенька…

Они шли по узкому тротуару, а рядом по шоссе мчались машины, гул и грохот не давали возможности говорить тихо, и они, перебивая друг друга, останавливаясь, роняя коробки и сумки, громко кричали, стараясь быть услышанными.

Совсем рядом, на огромной скорости, сигналя и взвизгивая тормозами, промчались несколько иномарок. Полина как раз уронила одну из коробок и наклонилась, смеясь, чтобы в очередной раз ее поднять. В этом шуме и грохоте она не услышала нескольких негромких хлопков, раздавшихся из черного «мерседеса». Она подняла сверток, выпрямилась и … оцепенела от ужаса: Пашка медленно оседал на новенький яркий самосвал – подарок для Пал Палыча, а на его серой куртке расплывалось алое, слишком алое, до рези в глазах алое пятно…

Полина кинулась к Пашке, подхватила его, но он оказался на удивление тяжелым. И все же губы его, точнее, то, что было когда-то губами, успели произнести: «Привет Пал Палычу… Жаль, не увижу сына»…