Эту статью я написал очень давно для одного журнала, и она основывалась (если я правильно помню) на моей же выложенной статье о Скрябине. Но прошло уже восемь (!) лет, а тот журнал так и не вышел, поэтому дальше ждать я смысла не вижу (оцените уровень моего терпения). Подробностей написания уже не помню, поэтому сейчас бегло прочитал, расставил ссылки и выкладываю как есть.
При написании данной статьи не ставилась задача глубокого анализа музыки и философии Александра Николаевича Скрябина, на это потребуются гораздо большие знания, да и уместить все выкладки в небольшой объём статьи не представляется возможным. Цели были гораздо скромнее, но не менее важные – показать на примере Скрябина, как личность выполняет свои основополагающие функции – познание и созидание, приоткрыть завесу метафизики Скрябина для более целостного восприятия его гения, а так же обозначить в его мировоззренческом пространстве некие реперные точки для тех, кто захочет глубже окунуться в философию нашего знаменитого композитора.
Меня всегда интересовала идеологическая сторона творчества. Та мировоззренческая база, на которой зиждется искусство. Т.е. по сути, творчество (в классическом понимании) должно являться именно воплощением идей и переживаний автора, а объекты искусства не должны быть «вещью в себе», не должны быть отдельными кирпичами, которые непонятно из какой стены выпали и что с ними делать. Как сказал сам Скрябин: «Ведь музыка получает смысл и значение, когда она – звено в одном, едином плане, в цельности миросозерцания» [1]. Да, именно так. Поэтому для меня и классическое искусство, и новодел, интересуют сперва именно с идеологической стороны, а лишь потом – как произведения (объекты) искусства как таковые. Доходит даже до того, что знакомство с мыслями и идеями автора могут полностью перевернуть моё отношение к его творчеству!
Мне очень отрадно находить примеры в лице сверхличностей, выполняющих свои основные функции, как подтверждение моих собственных идей и убеждений. Ещё больший интерес возникает тогда, когда этими личностями оказываются люди, жившие или живущие в одной со мной парадигме, в одном инфопространстве, проще говоря – являющиеся или являвшимися моими соплеменниками. Скрябин являлся одним из тех личностей, идеи и творчество которых формируют то, что я для себя условно назвал «русскость», «русская метафизика» или, если угодно, «русская оккультура». Конечно, это не имеет никакого отношения ни к берёзкам, ни к кокошникам, ни к медведям на велосипедах. Даже вопрос крови здесь вторичен, тем более, что в истории России полно примеров личностей, становившимися «русскими» по духу, когда по крови они были совсем не русскими… То, что все эти кусочки нашей родной оккультуры разрознены (я думаю, что специально), не связаны между собой, соответственно, приходится перелопачивать тонны материала для поиска нужной крупицы, играет в данном случае позитивную роль – становится интересно исследовать и делать для себя такие вот открытия. Ищущий да обрящет.
С другой стороны, я считаю, что «приклеивать» на Скрябина совершенно ненужные ярлыки, вроде «оккультист», «эзотерик», «теософ» и пр., не имеет никакого смысла. То, что Скрябин обладал мировоззрением, постоянно находился в поиске, размышлениях, творил и познавал – это главное. Так же мне кажется глупым выставлять Скрябина как антагониста христианству. Он просто перерос его, вырвался из того контекста, в котором его воспитывали и в котором он состоялся как личность. Только лишь это было своего рода подвигом. Одно дело шутки про попов, которые ходили в интеллигенции начиная с XIX века, или того раньше, и совсем другое – отрицание самих основ христианства, переосмысливание концепций «истины», «знания», «творчества», «искусства» совершенно в другом, новом ключе и открытое озвучивание своей позиции (пусть и среди близких и друзей). Это сегодня мы можем выбрать любое мировоззрение «по душе», просто зайдя в Сеть, или купив соответствующих книжек, да и немногим раньше, до эпохи Интернета, было достаточно книг и профильной литературы, даже при Союзе. Но надо понимать социокультурную атмосферу, царившую 100-150 лет назад. Реальное отношение народа к церкви и к попам можно узнать из сказок и пословиц/поговорок. Были относительно свободомыслящие философы в России и в XIX веке, но вопрос христианства (православия) и веры обходился ими стороной, во избежание… А вот взглянуть на мир не через призму христианства или даже больше – не через призму веры, а взглядом самостоятельного и независимого исследователя – это был поступок, на который способен не каждый!
* * *
Изучение скрябинского философского наследия имеет свои особенности. Дело в том, что Александр Николаевич не оставил после себя многотомных трудов, как у классических философов и все свои мировоззренческие размышления и формулировки он записывал в блокноты и тетрадки. Если бы не М. Гершензон (и помощь жены Скрябина – Татьяны Фёдоровны Шлецер-Скрябиной и её брата Бориса Фёдоровича Шлецера), собравший все записи композитора, то возможно, мы так бы и не узнали об этой его скрытой (эзотерической) стороне.
Вспоминает Б.Ф. Шлецер: Определить хронологически порядок этих записей представляется теперь тем более трудным, что Скрябин никому никогда не раскрывал своих тетрадей и записных книжек; он с радостью делился своими мыслями, читал даже друзьям записанные уже отрывки, но прятал свои тетради, чтобы кто-нибудь случайно не заглянул в них [1].
Вот как пишет сам Гершензон:
Кто видел в Скрябине гениального композитора, должен был aprioriпредполагать, что он – и глубокий мыслитель. Но при его жизни только немногим ближайшим людям была до некоторой степени известна работа его философской мысли и только одному человеку, его второй жене, были непосредственно знакомы его философские писания; он тщательно таил их от чужого взора. Мысль напечатать их принадлежите мне, и лишь после долгих коле6аний Татьяна Фёдоровна Шлецер-Скрябина дала свое согласие. Мне казалось ценным собрать и представить во всеобщее сведение о записи его духовно-умственного творчества, не только потому, что, совершаясь в недрах того же духа, оно несомненно питало и направляло его музыкальное творчество и в этом смысле может до известной меры служить комментарием к последнему, – но и потому, что оно представляется мне в высшей степени замечательным само по себе, независимо от своей служебной роли по отношение к музыке Скрябина. Ежели верно, что всякий гениальный человек есть маньяк одной великой идеи, – а я думаю, что это верно, – то Скрябин был одним из таких людей. […] Узнать эту мысль, которой была отдана вся жизнь такого человека, узнать её полностью, в её последовательном развитии, важно для всякого, и если в музыке Скрябина она воплощена, конечно, всего полнее, – нам важно видеть и тот линейный чертёж её, каким являются его словесные записи.[1]
Не менее важную работу в понимании философии Скрябина проделал его близкий друг, историк музыки, критик Л.Л. Сабанеев, написавший в 1925 г. книгу «Воспоминания о Скрябине» [2]. Эти две работы я буду цитировать больше всего.
Естественно, что Сабанеев описывал сугубо своё субъективное впечатление и о Скрябине, и о его произведениях, и о его взглядах, притом к его мировоззрению (как, впрочем, и почти всё скрябинское окружение) относился довольно скептически и считал это неким чудачеством талантливого человека.
* * *
На чём же базировалась философия Скрябина и что подвигло его на мировоззренческие поиски? Хотя Сабанеев и пишет, что Скрябин не умел и не любил читать книжки – он был слишком наполнен сам мыслями, чтобы ещё поглощать чужие. От этого, наверное, происходило то странное явление, что обычно он чужим приписывал свои мысли, оттого все философы были, в его представлении и по его словам, солидарны с ним и, стало быть, и между собою [2]. Но на самом деле Александр Николаевич умел и любил читать. Помимо прочитанных классических сочинений Платона, Канта, Гегеля, с которыми Скрябин не просто был знаком, а которые читал буквально с карандашом в руках (об этом говорят множественные пометки на полях книг из скрябинской библиотеки), Александр Николаевич так же серьёзно интересовался и более «профильной» литературой – теософскими трудами Блаватской и выписывал теософский журнал.
Вот как Сабанеев описывает библиотеку Скрябина:
Кабинет Скрябина, устланный рыжим бобриком, был довольно хаотичен: на его просторном письменном столе в беспорядке лежали его рукописи, настольные книжки, среди которых выделялись «Тайная доктрина» Блаватской на французском языке, маленькие партитуры «Жизни героя» Штрауса и «Моря» Дебюсси, которые, видимо, служили ему для справок по оркестровке. Шестая симфония Глазунова – для той же цели: несколько теософских журналов, вроде «Вестника теософии», в которых рассказывалось, как Лидбитер посетил «астральный план», что ему там показывали и какая музыка вызывает мистические состояния. Библиотека его вообще была чрезвычайно жидка – узенький шкапчик в простенке был наполнен самыми странными произведениями литературы, среди которых большая часть были все теософские книжки, несколько элементарных учебников по философии и психологии и популярных книжек по физике рядом со стихами русских символистов.[2]
Да, основными книгами, сильно повлиявшими на мировоззрение композитора, были работы Е.П. Блаватской. Знакомство Александра Николаевича с теософией началось в Париже. Первой теософской книгой, с которой он познакомился, было французское издание «Ключа к теософии» Блаватской, о которой он пишет в письме к Т.Ф. Шлецер от 22 апреля (5 мая) 1905 года: «Читаю интересную книгу «La clef de la Theosophie» Блаватской». А через три дня ей же напишет: «La clef de la Theosophie» замечательная книга. Ты будешь удивлена, до какой степени близко ко мне». В этот период кроме теософии Скрябин изучает историю религий, санскритскую грамматику, а книга «Свет Индии» становится одной из любимых. [3]
«Тайная Доктрина» была очень важной книгой для Скрябина, оказавшая на него, наверное, самое сильное влияние. В то время это был практически единственный доступный композитору труд такого масштаба по эзотерической философии и следует отметить, что на его страницах присутствует то, чего так не хватало Скрябину-философу в последнее десятилетие его жизни: рациональное истолкование природы и содержания мистического опыта.Неизвестно, читал ли Скрябин первую работу Блаватской «Разоблачённая Изида», но отношение Скрябина к «Доктрине» Сабанеев описывает так:
– Вам необходимо это прочесть, Леонид Леонидович, – говорил Александр Николаевич, – это как раз вам по вашим диалектическим способностям. Это – огромное по значению произведение. Ведь вы знаете, – таинственно добавлял он, – что она писала его в экстазе, собственно ей диктовали его, и она даже многого не понимала из того, что написала.
Но серьезного знакомства даже с теософией у него не было, ибо вообще Александр Николаевич не мог читать усидчиво книгу. Не только трехтомная «Доктрина» Блаватской, но даже гораздо более скромные по размерам произведения просто физически не могли быть им прочитаны, если учесть, как он читал и сколько времени мог этому посвящать.
Мне же, грешным делом, казалось, что и Александр Николаевич читал многое из этой оккультической учёбы в первый раз и многое имело для него всю прелесть новизны. В конце концов, ведь из трехтомной Блаватской решительно ничего было нельзя извлечь конкретного. Конечно, это чтение не многим отличалось от обычного скрябинского чтения: он не читал, а пробегал, проглядывал – чтобы, попав на некоторые мысли, немедленно расцветить их уже собственными красками радуги.[2]
Опять мы видим, как Леонид Леонидович принижает способности Скрябина к чтению и анализу прочитанного. Скрябин на самом же деле прочёл «Доктрину» весьма основательно – все пять книг (на французском языке) буквально испещрены пометками Скрябина, число которых только в одном первом томе превышает всю совокупность пометок, сделанных композитором во всех остальных книгах библиотеки [3], что к «поверхностному» чтению никак не относится. Скрябин выделяет привлекшие его внимание фрагменты текста следующими способами:
1) сплошным подчеркиванием строк (всегда под линейку);
2) пунктирным подчеркиванием строк;
3) одной или несколькими вертикальными линиями на полях;
4) скобками в начале и конце фрагмента;
5) кружками вокруг номера страницы.
Первый и третий способы часто сочетаются.
Скрябин именно исследовал «Тайную Доктрину» и эти выделенные фрагменты можно условно выделить в четыре группы: путь художественного воплощения как «отпечатление Духа на Материи» посредством творческой Энергии (Воли); информация; энергия; материя дополняется четвертым элементом (Принципом проявления), соответствующим неуловимому моменту перехода творческой Энергии в «материализованный» звуковой образ, – моменту, самому важному для композитора. [3]
Даже без глубокого анализа пометок Скрябина понятно, что труды Блаватской послужили если и не катализатором развития личностных идей, то, по крайней мере, одним из основных «строительных материалов» для формирования у Скрябина персонального мировоззрения. Хотя если почитать его дневники, то становится понятно, что ни о какой теософии как таковой Скрябин не пишет и размышляет далеко не в теософском ключе. Сабанеев хоть и резок в адрес работ Блаватской, но, тем не менее, подтверждает то, что для Скрябина теософия была лишь частностью: И я смотрел на него и думал: «Действительно, он научился лучшему в том, что он мыслит, – через своё творчество. Ведь, в самом деле, не жалкие же эти и нудные бредни Блаватской были его учителями и наставниками. И не Борис Шлёцер со своей довольно сумбурной начитанностью, и не его сестра – Татьяна Фёдоровна, неопределённо, дипломатически поддакивавшая всему, что излагал Скрябин.[2]
Есть мнение (среди мистиков), что «всякий мистический опыт тождествен, а различные интерпретации опыта зависят от религиозного и (или) философского окружения мистика». Скрябин, обладая тем же внутренним опытом и прошедший те же этапы личностного становления, не слепо верил Блаватской, а лишь находил подтверждение и, главное, словесное выражение своим собственным мировоззренческим открытиям [3]. У Скрябина именно свои ощущения и переживания, свои мысли, свои размышления, что поднимает ценность его философии ещё выше. Скрябин отказался от «готовых к употреблению» философских блюд, типа тех же трудов Блаватской, той или иной философской школы, или ортодоксальных религиозных учений – Александр Николаевич предпочёл путь самостоятельного познания.
В некоторых работах (например, у Лосева в [4]), проводится анализ философии и творчества Скрябина с точки зрения классической (академической) философии. Анализ такого рода я воспринимаю с некоторой долей скептицизма, т.к. при знакомстве с подобными работами создаётся впечатление, что у исследователя не было ни задачи, ни желания понять глубину воззрений Скрябина, воспринять Скрябина как целостную личность, а была мелкая задачка всего лишь определить место Скрябина-философа в пантеоне философских знаний, наряду с классическими трудами, повесить бирку и положить на полку. Тот же Лосев «повесил» на Скрябина ярлык – «экстремальный солипсизм» и всё, как будто это что-то объясняет или этим ярлыком можно как-то для себя воспользоваться. Или ещё хуже – многие исследователи (включая современников) делают попытки нивелировать Скрябина-философа в угоду Скрябину-музыканту, другими словами, пытаются понять лишь то, что доступно им сразу, не прилагая больших усилий для большего же понимания.