Из записок лейб-гвардии хирурга Д. К. Тарасова
17-го сентября 1823 года, в обширном поле, близ Бреста-Литовского, его величеством был предпринят общий смотр всем войскам. День был ясный и тихий. Все войска были в отличнейшем положении, как русские, так и польские. Цесаревич (Константин Павлович) был в восторге, который он не мог скрыть, что он представлением вверенных ему войск вполне удовлетворил ожиданиям своего августейшего брата.
К крайнему прискорбию всех, во время последующих маневров (19 сентября) случилось весьма неприятное происшествие. Во время проезда императора по фронту польской кавалерии, его величество изволил потребовать к себе полковника, для отдания ему какого-то приказа. Полковник подъехал к императору с правой стороны и выслушал приказ, но когда он поворотил свою лошадь вправо, то его лошадь лягнула и подковой задней ноги ударила в правое берцо (здесь: голень) императора.
Несмотря на сильный удар по такому чувствительному месту, государь не показал ни малейшего чувства сильной боли и оставался верхом до самого окончания маневров, не изменяя своего положения.
Когда же его величество возвратился с маневров в квартиру, то тотчас потребовал баронета Виллие (своего лейб-лекаря), который нашел правое берцо распухшим, так что надо было разрезать сапог, чтоб его снять и осмотреть ногу. Сильный ушиб был на средней части берца, сбоку берцовой кости и представлял синеватую, довольно заметную припухлость без повреждения покровов. Тотчас приложена была холодная примочка из гулардовой воды (здесь: свинцовая примочка).
Император, снова одевшись по-походному, вышел к обеденному столу, к коему приглашено было слишком 200 человек генералов и штаб-офицеров обеих армий. Цесаревич Константин Павлович был чрезвычайно встревожен и уже отдал приказ строжайше исследовать это происшествие, которое, по его мнению, тем более заключало в себе важности, что виновник был полковник польской армии. Но государь, узнав об этом, тотчас приказал оставить это без всякого исследования, и чтоб этот полковник польской кавалерии отнюдь не был признан виновным в этом происшествии.
20-го сентября, рано поутру, император выехал из Бреста в Волынскую губернию и прибыл на ночлег в гор. Ковель. Во всю дорогу государь ногу держал горизонтально с приложенной примочкой, которую можно было удобно переменять и в дороге. 21 сентября был ночлег в гор. Острог. Боль в ноге начала уменьшаться, и государь провел ночь спокойно.
Здесь государь получил донесение, что командующий 2-й армией граф Витгенштейн, при падении с лошади, вывихнул руку в плече. Его величество повелел лейб-медику Виллие немедленно отправиться в местечко Тульчин для оказания ему помощи, а больную ногу императора велено осмотреть и лечить мне.
Из гор. Проскурова, где был ночлег 22-го сентября, баронет Виллие отделился от свиты его величества и поехал прямо к графу Витгенштейну. 23-го сентября поутру я явился в квартиру императора для осмотра его ушибленной ноги, но его величество через своего камердинера Онисимова приказал объявить мне: "Что он спал очень хорошо, ноге его лучше и что прикладываемая примочка делает свое дело успешно". Вскоре государь выехал в Подольскую губернию, а мне приказано было осмотреть в Проскурове полковой лазарет, что я и выполнил, по выезде императора.
Через Каменец-Подольск государь прибыл в Хотин. Государь отобедал один, и поспешил отправиться на австрийскую границу в м. Черновицы, где ожидал его величество император австрийский. Государь пробыл в Черновицах 25 и 26 сентября. С императором в Черновицы отправился один начальник штаба, барон Дибич.
26-го сентября, поздно вечером государь возвратился из Черновиц благополучно и совершенно здоровым, так что не признал нужным показывать мне свою ушибленную ногу, на боль в коей более не жаловался.
27-го сентября, рано поутру, государь выехал по тракту в Бессарабию, по правому берегу Днестра, из коей переправился чрез Днестр в Могилев, где и имел ночлег.
Я очень был доволен, что выехал из Бессарабии без приключения. Путешествие в этой стране в больших экипажах сопряжено с большой опасностью. При дикости тамошних лошадей, извозчики закладывают их в экипажи без хомутов, и без шлей, только накидывают на шею лошади широкую плетеную петлю. При такой упряжи, извозчики гонят лошадей во весь карьер, совсем не разбирая ни гор, ни лощин. Были случаи, что при такой езде я не надеялся собрать костей своих; но, благодаря Провидению, ни я и никто из свиты императорской не потерпел никакого неприятного и опасного приключения. В Могилеве все эти опасения прекратились, здесь снова началась упряжь русская.
28-го сентября, государь выехал из Могилева в 10-м часу утра, и поздно вечером прибыл на ночлег в местечко Тульчин. Туда я приехал 29-го сентября рано поутру, и немедленно отыскал своего баронета Виллие, в богатой квартире, которую ему приготовил генерал-штаб-доктор Ханов.
К моему приеду в Тульчин у Виллие накопилось очень много дел, как по армии, так и привезенных курьером из Петербурга. Я тотчас занялся ими, и для скорейшего их выполнения выпросил у генерал-штаб-доктора Ханова писца и пригласил в помощь себе его секретаря, доктора Вольфа.
Мне было приятно познакомиться с этим молодым и образованным врачом, одаренного, как мне казалось, лучшими качествами, но, три года спустя, оказавшимся в числе важных государственных преступников, с коими он и разделил всю строгость правосудия.
Цель прибытия императора в Тульчин состояла в подробном осмотре всей 2-й армии. Для сего его величество предположил 6 дней. Смотр войск производился по корпусам; но в маневрах, продолжавшихся три дня, участвовала вся армия, в полном ее составе. Все эти три дня государь провел в поле, и ночлег имел на бивуаках, которые устроены были с удивительным искусством и с военными украшениями. Для обеда государя со свитой, всеми генералами, штаб и обер-офицерами, были устроены, среди поля, соломенные великолепные павильоны или шатры, пред которыми, в виде полукруга, в виду его величества, были расположены войска и артиллерия.
При провозглашении графом Витгенштейном тоста его величеству, все войска, с артиллерией, производили батальный огонь, при оглушающих криках "Ура". Вообще государь был доволен войсками и маневрами, и неоднократно изъявлял свое удовольствие, в присутствии всех, графу Витгенштейну и генерал-лейтенанту Киселеву, бывшему тогда начальником штаба 2-й армии. Несмотря даже на то, что Киселев, незадолго до прибытия императора, убил на дуэли бригадного генерала, - он пожалован был в генерал-адъютанты к его величеству.
Хотя государь император, при осмотре 2-й армии, был состоянием ее вполне доволен, но при осмотре отдельно 16-й дивизии, коей командовал тогда генерал Михаил Орлов (родной брат генерал-адъютанта графа А. Ф. Орлова. Он принадлежал к обществу декабристов, но оставил оное благовременно. Очень образованный и большой знаток технической химии), в состав которой вошли солдаты и некоторые офицеры бывшего во Франции обсервационного корпуса графа М. С. Воронцова, - остался оной недовольным, как по фронтовой части, а особенно по части дисциплины и неблагоприятного направления духа, посеянного в этой дивизии, вероятно офицерами, из коих впоследствии оказались некоторые причастными к заговору, обнаруженному 14 декабря 1825 года.
...
После церковной церемонии и парада войск гвардии, 6-го января, в день Богоявления, 1824 г. государь, по обыкновению, изволил уехать в Царское, где он чаще работал со своими министрами и графом Аракчеевым. 12-го января, прогуливаясь в саду и оставшись чем-то особенно недовольным, государь почувствовал сильные признаки лихорадки, с жестокой головной болью, вскоре последовала тошнота с рвотой.
Его величество, почувствовав себя столь сильно пораженным болезнью, поспешил в тот же день возвратиться в Зимний дворец, куда прибыл ночью в возке. Баронет Виллие немедленно был позван к государю; он исследовал свойство болезни и прописал лекарство. Император провел ночь очень беспокойно.
13-го января, в 7 часов утра, только что я успел войти в канцелярию, Виллие тотчас меня потребовал к себе, и с большим участием и тревогой рассказал мне о болезни императора. В 8 часов мы пошли наверх, в почивальню государя. По приходе, он, спросив предварительно дежурного камердинера, как его величество провел ночь, просил доложить о нем, и тотчас получил позволение войти в кабинет к государю, а мне приказал дожидаться в дежурной комнате.
Спустя минут 10, камердинер вышел и сказал: - Пожалуйте к государю. Войдя, я увидел государя лежащим на канапе в форменной шинели, застегнутой спереди на все пуговицы, в большом жару, с сухостью во рту и в сильном беспокойстве. Баронет Виллие со своими костылями (следствие несчастного падения из дорожной коляски) сидел подле его величества на стуле. Тихо приблизившись к дивану, я стал позади Виллие, сделав почтительный поклон монарху.
- Здорово Тарасов, - сказал император, взглянув на меня томными своими глазами. - Посмотри, Яков Васильевич, мою левую ногу, - сказал государь, - я в ней чувствую какое-то неприятное жжение и боль; да вот, пусть это сделает Тарасов, и вы оба посмотрите!
По снятии с ноги туфли и чулка, она представилась припухшей почти до колена и покрытой сильным рожистым воспалением (здесь: покраснение, инфекционное заболевание). Теперь было очевидно, с чем предстояло врачу здесь иметь дело. Местами, особенно на средине голени, цвет рожи был темно-красный. Баронет Виллие был встревожен положением императора, страдавшего горячкой с рожистым воспалением на левой ноге (sic).
Когда Виллие поднялся с места, государь изволил приказать: - Тарасова оставь при мне, а сам будешь приходить ко мне, когда понадобится; он будет, что нужно, передавать тебе о моем положении и ходе болезни.
Его величеству назначены были приличные его состоянию врачебные средства, а на всю ногу я поспешил приготовить довольно сложную повязку с ароматными травами, которую сделать было довольно затруднительно, ибо император любил чрезвычайную аккуратность около его во всем, даже в самых мелочных вещах.
По приказанию его величества, я оставался неотлучно при нем и днем и ночью. Горячка усиливалась постепенно; больной с 13-го на 14-е января провел ночь весьма беспокойно, сна вовсе не было. Сильный жар был с бредом; в ноге больной ощущал чувство жжения и стреляния; сухость во рту с сильной жаждой.
Чрез каждые два часа, ночью, я входил в кабинет, чтобы вернее наблюдать за состоянием больного, ходом болезни и чтоб давать в назначенные часы лекарство. Рожа на ноге постепенно усиливалась, краснота становилась гуще, и припухлость голени распространилась даже выше колена.
Все наблюдаемые мной припадки, явления и перемены с императором я, со всеми подробностями, вносил в особую клиническую историю, которая доселе хранится между моими бумагами.
14-го января (1824 г.), осмотрев больного во всей подробности и сосчитав верно пульс, который доходил до 115-ти ударов в минуту, в 7 часов поутру, я поспешил к баронету Виллие, чтоб передать ему все, что мной замечено в течение ночи в положении больного. Выслушав меня внимательно, Виллие погрузился в глубокую думу; особенно он опасался за ногу императора, потому что эта самая нога перенесла в разные времена два значительных ушиба.
Я повел баронета Виллие вверх к больному императору, положение коего он нашел сходным с моим ему объяснением. Я переменил повязку с ароматными травами на ноге больного; прочие врачебные средства оставлены были те же. При всем нашем настоянии, император не согласился снять свою форменную шинель, чтоб остаться в постели под одеялом, что в его положении действительно было необходимо.
В этот день был объявлен первый бюллетень о болезни императора, который произвел грустное впечатление на публику столицы. Находясь неотлучно при больном, я вместе с тем должен был удовлетворять вопросам всех приезжающих во дворец, для осведомления о болезни императора. Это было для меня самым трудным обстоятельством; ибо всякий требовал моего личного объяснения, а иной желал знать все подробности болезненного положения императора. Составление бюллетеней о состоянии государя лежало на моей ответственности; но предварительно я всегда их показывал баронету Виллие.
Днем припадки горячки несколько ослабевали, но к ночи снова усиливались. Рожистое воспаление на ноге постепенно усиливалось, и на средине берца оказалось несколько маленьких пузырьков (flictenae), который имели неблагоприятный вид и не обещали хорошего исхода. По сей причине состав ароматных трав для покрывания рожистого воспаления был усилен.
Для большей удобности, я придумал сделать на больную ногу императора повязку с травами в виде штиблета, которая была приноровлена весьма удачно, легко и скоро накладывалась и, к удовольствию моему, очень понравилась больному; ибо при перемене ее не беспокоила больного и очень ловко обхватывала ногу и укреплялась лентами.
Подле почивальни императора для меня была назначена особая комната, в коей я мог расположиться со всеми удобствами, и при удобном случае заснуть, что впрочем, особенно в первые дни болезни, приходилось очень редко.
Жестокость припадков горячки продолжалась до 7-го дня болезни. 19 января в ночи у императора сделалась испарина по всему телу, и он часа три сряду заснул совершенно спокойным сном, так что, когда я поутру рано вошел к нему, он сказал: - Вот сегодня и я спал, и чувствую, что голове моей легче и она яснее; посмотри мой пульс, есть ли в нем перемена?
Исследовав внимательно пульс и все положение больного в подробности, я, к величайшему удовольствию, нашел императора несколько в лучшем положении, и в этом смысле отвечал на вопрос его.
- А посмотри теперь мою ногу, - сказал государь, - я в ней чувствую тягость, но боли меньше. При осмотре ноги я заметил, что рожистое воспаление стало ограничиваться от краев и сосредоточиваться на средине берца, а из пустул, некоторые начали темнеть и отделять жидкую материю, - явление неблагоприятное. О положении ноги я доложил государю верно; но о неблагоприятном ее положении умолчал.
Когда я объяснил все это баронету Виллие, он крайне встревожился и сказал: - Боже сохрани, если это перейдет в антонов огонь (здесь: сепсис)! Опасение его было справедливо; ибо рожа сосредоточилась на средине берца (crista tibiae), в том самом месте, где нога в последний раз была ушиблена копытом лошади на маневрах при Брест-Литовском.
В продолжение следующих дней, от 20-го января, общее положение императора постепенно становилось лучше; но в ноге не было перемены к лучшему, кроме того, что рожистое воспаление мало-помалу уменьшалось в окружности, на средине же берца темный цвет оставался без всякой перемены и из пустул сочилась жидкая сукровица. К этому месту, кроме ароматных трав, ничего не прикладывалось.
26-го января, поутру в 8 -м часу, вместе со мной у императора был и баронет Виллие, который желал удостовериться отдельно состоянием ноги. Общее состояние больного было удовлетворительно, даже показался аппетит, особенно государь с удовольствием кушал уху из ершей.
При снимании с ноги штиблета из ароматных трав, я заметил, что он от засохшей материи присох к ноге. Нужно было употребить усилие и сноровку, чтоб отделить его без боли для больного. Вдруг, к общему нашему удивлению, я усмотрел, что присохшее место покровов отделяется вместе со штиблетом, величиной в два дюйма длины (здесь: 5 см; дюйм 2,5 см) и в полтора дюйма ширины. Отделение это произошло без значительной боли.
По отделении этого обширного гангренозного струпа (здесь: корочка), представилась нам обширная язва, дно коей было покрыто гноем. По осторожном и крайне аккуратном снятии гноя оказалось, что язва простиралась до самой надкостной плевы, которая, благодарение Богу, была невредима, покрывая большую берцовую кость (crista ossis tibiae).
Удостоверясь о сем, баронет Виллие, бывший до сего в лихорадочном состоянии от страха за ногу императора, перекрестился самым христианским образом, и сказал:
- Ну, слава Богу!
Император, заметив это, спросил его о причине такого восхищения.
- Я очень рад, государь, что ваше здоровье поправляется, - отвечал Виллие, скрыв от его величества настоящую причину своего восторга. Виллие трепетал за надкостную плеву, потому что с отделением ее неминуемо должно бы последовать омертвение или костоеда большой берцовой кости, - а исход такого поражения кости мог бы быть самый неблагоприятный, или, по крайней мере, продолжительный.
С отделением гангренозного струпа (корочки) припухлость ноги начала быстро уменьшаться, и сама язва постепенно очищалась, и дно ее, т. е. надкостная плева стала покрываться грануляцией (granulatio, молодая соединительная ткань, образующаяся при процессах заживления дефектов в различных тканях и органах ).
Язва перевязывалась простой мазью из спермацета и вся нога по-прежнему покрывалась штиблетом из ароматных трав. Общее здоровье императора приметно улучшалось, так что по ночам я уже не имел надобности входить к его величеству, для наблюдения за ходом его болезни (ровно 26 дней я безотходно пробыл во дворце при больном императоре; в первые дни даже не имея почти времени переодеться, и спал сидя в креслах).
Перевязка ноги делалась два раза в сутки, поутру в 7 часов и вечером в 11. Для большей опрятности и удобства больного, я придумал особенный способ перевязки, по которому она производилась очень скоро и без всякой боли. Император был доволен моим хирургическим искусством, и часто по наложении бандажа говорил: "И видно, что дело мастера боится, - но есть дела, коих я сам мастер страшиться!"
Всякий вечер его величество посещали: императрица Елизавета Алексеевна с невестой тогда, а ныне супругой (здесь: Елена Павловна, Лотти) великого князя Михаила Павловича, а иногда и с герцогиней Виртембергской; великие князья Николай и Михаил Павловичи; а вдовствующая императрица Мария Федоровна ежедневно бывала у императора в 12-м часу утра.
Великий князь, а потом благополучно царствовавший государь Николай Павлович, неоднократно вечером сиживал по часу и более в моей комнате, дожидаясь выхода от императора графа Аракчеева, и всегда очень милостиво беседовал со мной о разных предметах, а особенно о медицине. Из этих незабвенных бесед, я с особенным удовольствием, один приведу здесь.
- Ты, Тарасов, думаешь, что я не знаю медицины? - сказал мне его высочество. Напротив, я ее знал еще в моем ребячестве, и вот тебе доказательство. Когда маменька и мы с братом Михаилом жили в Гатчине, то я как-то испортил желудок и доктор Рюль крайне надоедал мне своим несносным ревенем и не даванием есть, сколько мне хотелось. У меня родилась мысль отмстить ему. Однажды, в 12-м часу ночи, когда все уже спали, я написал рецепт, разумеется, самый нелепый, которого теперь не помню, и подговорил дежурного лакея тотчас отнести его в придворную аптеку, взяв с него честное слово, отнюдь не выдавать меня в этой проделке.
Рецепт я написал, сколько мог, под руку И. Ф. Рюля и подписал его фамилию, точно так, как он подписывается на рецептах. Аптекарь, получив рецепт и усмотрев в нем неправильности, тотчас обратился к доктору Рюлю, давно уже спавшему, разбудил его и показал рецепт. Доктор Рюль тотчас заметил, что этот рецепт фальшивый, и, не отвечая аптекарю, оставил рецепт у себя.
На другой день доктор Рюль немедленно сделал разыскание во дворце, и лакей, носивший по моему поручению в аптеку рецепт, сознался, что он был послан мною в аптеку с рецептом. Роковой этот рецепт был представлен маменьке доктором Рюлем, и когда мы с братом пришли поутру к ней целовать ручку, то я был уличен в этом проступке и наказан арестом.
С того времени я исправился, и по сие время постоянно уважаю доброго И. Ф. Рюля.
Потом еще продолжался разговор о лекарствах, о лечении в госпиталях, особенно в лазарете лейб-гвардии Измайловского полка, который состоял тогда в бригаде его высочества. Наконец Николай Павлович, взяв лист бумаги, написал рецепт и подал мне, сказав: - Вот тебе доказательство, что я и ныне знаю медицину. Этот рецепт, как важный памятник и поныне сохраняется в моем портфеле вместе с важными моими документами. Он подписан: "Pour M-r Rhul лейб-гвардии Измайловского полка штаб-лекарь Николаевский".
1-го февраля здоровье императора до того поправилось, что его величество приказал приготовить для себя вольтеровские кресла, в коих по нескольку часов начал сидеть. Большая язва на ноге быстро шла к заживлению, но ниже оной, ближе к мыщелкам, оставались две поверхностные язвинки, в коих не было наклонности к заживлению; впрочем они не беспокоили его величество. Ароматный штиблет на ноге императора заменен был "Pulvere ad Erysipnlas"; a потому я изменил повязку так, чтоб порошок, коим обсыпалась вся голень, мог держаться на ноге постоянно, не ссыпаясь. Такая повязка государю очень нравилась.
7-го февраля 1824 года я получил позволение его величества ночевать у себя в квартире, и являться во дворец поутру в 7, и вечером, в 9 часов, для перемены повязки на ноге.
Вскорости должно было состояться бракосочетание великого князя Михаила Павловича с великой княгиней Еленой Павловной.
Замечательно было прибытие, за несколько дней до свадьбы в Петербург из Варшавы цесаревича Константина Павловича, о котором, император не знал предварительно. Цесаревич, получив от вдовствующей императрицы известие об опасной болезни государя, поспешил приехать; и конечно, он желал быть и при бракосочетании Михаила Павловича. Свидание их, при коем я находился, происходило следующим образом:
Поутру, в 7 часов, император приказал мне приготовить перевязку для ноги, чтоб ее можно было наложить в его малой уборной комнате. Во время перемены перевязки, государь в одной сорочке сидел на диване. Двери комнаты были затворены. Дежурный камердинер, Онисимов (его государь всегда звал Геогорович) вдруг входит в уборную и докладывает: "Его высочество цесаревич!" Император, в удивлении, приказал Онисимову повторить сказанное. Тот повторил те же самые слова.
- Полно, так ли? - сказал государь.
- Так точно, ваше величество, - отвечал Онисимов.
В это время перевязка ноги была окончена. Государь сказал: "Проси".
Как только камердинер отворил двери, цесаревич, в полной форме, вбежав поспешно, упал на колени у дивана, и, залившись слезами, целовал государя в губы, глаза и грудь и, наконец, склонясь к ногам императора, лежавшим на диване, стал целовать больную ногу его величества. Эта сцена была столь трогательна, что и я не мог удержаться от слез, и поспешил выйти из комнаты, оставив обоих августейших братьев во взаимных объятиях и слезах.
Причина такой сцены впоследствии объяснилась. До цесаревича в Варшаве дошли слухи, что император находится в самом опасном положении и что болезнь его приняла такой оборот, что врачи не надеются на его выздоровление.
По выходе от императора, цесаревич, проходя мимо меня, спросил:
- Ты Тарасов?
- Точно так, ваше императорское высочество, - отвечал я.
- Спасибо брат, спасибо за старание об отце нашем. Даст Бог, он скоро совсем поправится, - сказал мне цесаревич.
Следует заметить, что все трое братьев, в фамильных отношениях, всегда называли императора батюшкою; мне в особенности случалось часто это слышать от Николая и Михаила Павловичей.
#librapress