Для того чтобы до конца понять, что это за человек, необходимо было бы знать некоторые факты из его жизни за последние лет двадцать пять, – тридцать. Так вот… Жил он с матерью в маленькой квартирке на третьем этаже заводской пятиэтажки, скудно обставленной мебелью, в одном из глухих районов города который и районом-то можно было назвать с большой натяжкой. В райончике этом жил люд незатейлив и прост и в большинстве своем не стремился к жизни правильной и достойной. Среди своих сверстников, десятилетних пацанов живших по соседству, он выделялся сообразительностью и хорошо подвешенным языком, что, однако, ни коим образом, почему-то, не добавляло ему ни популярности ни авторитета, а напротив каким-то непонятным образом превращалось во всякого рода неприятности и нападки.
Часто он, сидя на скрипучем табурете, размышлял вслух: - “учусь я хорошо … раз, играю на баяне … два, могу любому морду набить… ”, - в этом самом месте он почему-то всегда замолкал и начинал ритмично раскачиваться на табурете, на столько глубоко погрузившись в свои мысли, что даже не слышал адского скрипа табурета на котором сидел. Да и сидел ли, ведь мысли его и он вслед за ними, уносились так далеко, что порой, когда приходило время вернуться с небес на землю он с трудом вспоминал, как он сюда попал. И только скрипучий голос матери… ,- “Гошааа ! Ку-шааать! ” - ,выпевала она, окончательно ставил его на место.
То Конечно мечтать... Это же лучше всего! Там он был всегда на высоте, там было все как он хотел. Радиола с грампластинками, молодая здоровая мать, телевизор и даже гараж под окном во дворе, в котором возился с “Москвичем” ,- да! именно с “Москвичем 407” ! , отец…
На самом деле про отца он не знал ничего. Даже, если точнее, совсем ничего. Все вопросы на эту тему, обращенные к матери, как бы проваливались в пустоту. Единственное что было ясно из уклончивых ответов, это то, что он был…
Несколько лет пролетело незаметно и вот он уже с комсомольским значком на лацкане пиджака. Теперь он казался сам себе со стороны намного взрослее и даже взрослее таких же как он, с такими же значками на груди. В интонациях его голоса появились покровительственные нотки, умудренного опытом человека, как бы немного сожалеющего о том что собеседник его, а скорее даже слушатель, не знает, естественно, того что он ему рассказывает и может быть даже не всё поймет из сказанного им. Это давало ему повод быть в собственных глазах ещё более важным и величавым, - великим . “Да! Я буду великим!”, думал он, сидя всё на том же скрипучем табурете.
Продолжение следует.