В августе начинались собачьи свадьбы, и Ронька уходил с территории биостанции в неизвестном направлении. Иногда на целый день, иногда на два дня. Возвращался голодный, уставший и умиротворенный. От'едался, отсыпался и опять уходил. Мы особенно не волновались. Привыкли. Так бывало каждое лето. Но однажды он не вернулся. Не было его и на третий день, и на четвертый. И хотя искать его на приокских просторах было бессмысленно, мы все-таки ходили и по деревне, и по берегу Оки, и по оврагам, даже выезжали на машине, чтобы охватить территорию побольше.
Вернулся он на пятый день к ночи, худой, истасканный, грязный, весь в репьях, но счастливый. Радовался он так, как будто сбежал из неволи от злого рабовладельца. Я, после бурных обнимашек, навалила ему мисищу еды, и он, постанывая от удовольствия, стал ее жадно поглощать, и не отрывался, пока миска не заблестела. Теперь надо было налить ему свежей воды. А надо сказать, что было жарко и душно, приближалась гроза, и дверь на веранду мы оставляли открытой. На всякий случай я пристегнула ему поводок, который, в свою очередь, привязала к ножке раскладушки. Постелила ему подстилку, на которую он, сытый, тут же улегся с видом "Все правильно. Ну их, этих гулящих. Дома-то куда как лучше!" Три раза постучал хвостом и уснул мертвецким сном. Я, счастливая, что Роня вернулся, пошла на кухню, чтобы налить ему свежей воды. Ну, сколько было идти до кухни? Секунд десять... Только я протянула руку к крану, как на веранде раздался страшный грохот, сопоставимый с раскатом близкого грома. Я метнулась туда в ужасе, ожидая чего угодно, самого страшного, но только не той картины маслом, которую увидела: поперек двери застряла раскладушка, а привязанный к ее ножке Ронька метался на крыльце, пытаясь вылезти из ошейника.
То есть, он усыпил мою бдительность, сделал вид, что спит, что ему все эти гулянки больше даром не нужны, дождался, пока я уйду, и рванул на волю...
Кстати сказать, Ронькиных щенков в деревне не топили...