Большую часть бумаг упаковали в картонные коробки. Осталось разобрать последний шкаф, и Андрей облегчённо вздохнул. Он уже неделю разбирал документы в кабинете профессора Дымова, если, конечно, хаотичную упаковку всего в коробки можно так назвать.
Бывший владелец собирался на пенсию со всеми почестями, а кабинет его переходил в наследство молодому кандидату наук, доценту Андрею Дмитриевичу Шибко. Пыль, по словам заведующего кафедрой, тоже была частью этого наследства. Когда Андрей сказал, что хочет сделать в кабинете ремонт, шум поднялся до небес. Одобрение эта новость вызвала только у самого Дымова. Он даже пообещал Андрею зайти на досуге и помочь. Из чистой вежливости, конечно! Каково же было удивление Андрея, когда старый профессор действительно пришёл.
— Производительность труда у Вас, Андрей Дмитриевич необычайная! — восхищённо воскликнул Дымов именно в тот момент, когда Андрей начал вынимать с верхней полки личные дела.
Одно неловкое движение, и вот уже папки летят на пол вместе с доцентом. Упал Андрей удачно. Как обычно говорят, отделался легким испугом. Дымов долго извинялся, поднимая парня с пола. Мужчины долго убеждали друг друга, что это недоразумение и никто не виноват, хотя ни один из них в это не верил. Затем оба начали собирать рассыпавшиеся документы.
— И куда пойдут эти рукописи? — между делом поинтересовался профессор.
— В архив, наверное, — солгал Андрей.
На самом деле он договорился с точкой сбора макулатуры. Они готовы были забрать всю бумагу на переработку. Видимо, Дымов лукавству молодого человека не поверил. Он печально улыбнулся и оставшиеся бумаги собирал молча. И всё же вдвоём работа пошла быстрее. Не прошло и получаса, как в шкафу не осталось ни одного листочка. По такому случаю мужчины решили устроить перерыв на чай.
— Андрей Дмитриевич, я хотел бы попросить... — начал было Дымов, но Шибко его перебил.
— Роберт Рафаилович, если Вам не трудно, зовите меня Андреем. Мы с вами уже столько пыли вместе проглотили, что отчествами раскидываться как-то неловко.
— Пожалуй, — улыбнулся Дымов. — Андрей, я хочу кое-что забрать с собой, если Вы не против, конечно?
— Как я могу быть против? — удивился доцент, - Всё это мне не принадлежит. Даже помогу найти, если скажете, что искать.
— Папку с личным делом. На ней написано «Её боль».
Андрей удивлённо посмотрел на Дымова. Он не особо вчитывался в надписи на документах, которые убирал, но такой заголовок точно не пропустил бы. Уж слишком необычно.
— Не припомню такой, — ответил Шибко. — Может быть её здесь и не было.
— Нет, она точно здесь, — покачал головой Роберт Рафаилович. — Я это точно знаю. Мне нужно только разрешение, чтобы забрать документы.
— Да как ж я могу запретить, Роберт Рафаилович?! Это же ваши документы. Я вообще удивляюсь, почему бы всё не забрать?
— Не всё в нашей жизни одинаково значимо.
С этими словами Дымов поднялся с места, подошёл к опустевшему шкафу и начал водить рукой по задней стенке. Андрей на всё это смотрел, как дошколёнок на фокусника. Только фокусник из шляпы доставал кролика, а профессор из потайного шкафчика достал старую папку.
— Нашёл! — Дымов победоносно взмахнул документом.
— Ну вы даёте, Роберт Рафаилович! — От избытка чувств Андрей даже начал аплодировать, — Теперь я хочу подробностей. Что у вас там? Разведданные или чертежи машины времени?
— Что вы, голубчик? Здесь сущие пустяки...
— Да скажете тоже! Пустяки в тайниках не прячут. Нет уж, рассказывайте! Считайте это платой за моё молчание.
Старый профессор замешкался. Откровения не входили в его планы. Наблюдая за смятением Дымова, Андрей и сам пожалел, что так настойчиво потребовал объяснений. Слишком поздно ему в голову пришла идея о врачебной тайне. Всё-таки Дымов много лет работал в психиатрической лечебнице. Документы, наверняка, хранили чужую тайну. Андрей уже собирался извинится за свою горячность, как профессор заговорил.
— Думается, теперь от этого большого вреда не будет. Слишком много времени прошло... — Дымов сел на стул, налил себе чая и заговорил, — В этой папке история болезни одной моей знакомой. Мы много лет не виделись, но эта история очень важна для меня. Вы всё поймёте чуть позже. С женщиной, о которой пойдёт речь, мы учились в одном классе. Я знаете ли был видным шалопаем, а она - отличница «синий чулок». Из этого мог бы получиться недурственный любовный роман, но я, к сожалению, не умею рассказывать такие истории... Однажды мы возвращались из школы и решили зайти за мороженым. Зима в тот год была очень снежная. Сугробы намело в человеческий рост. Из-за одного такого сугроба моя знакомая и пострадала. Мы стали переходить дорогу, а из двора выезжала машина. Мне было всего 10 лет, так что я и марки теперь уже не помню. Зато я помню, как обернулся на звук удара и как она взлетела над капотом машины, а потом упала на заледеневшую дорогу. Все тогда решили, что девочка умерла. Но всё обошлось, к счастью! Она потеряла сознание, но быстро пришла в себя. Водитель отвёз её в больницу, она долго была на больничном. А потом вернулась в класс с костылём.
— Неужели травма была настолько серьезной? — спросил Андрей.
— Ушиб мягких тканей. Я узнал об этом много лет спустя, но это не имеет значения. Главное — тогда она не могла ходить без дополнительной опоры. И мы могли бы это понять, но не поняли. Мы решили, что она специально ходит с тростью, чтобы привлечь к себе внимание. После школы я и ещё несколько мальчишек подкараулили её, отобрали костыль, а саму девчушку засунули в сугроб и убежали. Мы решили, что это станет ей хорошим уроком. Меньше будет задаваться. Девочка в школу больше не приходила. Она выбралась из сугроба и ползла по снегу домой, пока её не заметили возвращавшиеся с работы взрослые. После этого родители перевели дочь в другое место.
— Ужас... Вы чувствовали себя виноватым?
— Тогда? Нет, конечно! — горько улыбнулся Дымов. — До чувства вины нужно дорасти, а это удаётся не всем. Я дорос только к тридцати годам. Тогда я во всю писал научные статьи посвященные психологическому портрету советского человека. И вот представьте себе, Андрей, тогда я снова встретил ту мою знакомую. Мы пересеклись на одной из конференций. Она читала доклад о проблемах социализации воспитанников детских домов и сиротских приютов. Я сразу её узнал. Она была единственным гостем, которому требовалась трость. В ней не было злобы. Мы поговорили, как старые знакомые, обсудили доклады друг друга. И в разгар разговора чёрт меня дёрнул предложить ей помощь одного столичного хирурга. Доброжелательность сразу пропала. Она поблагодарила меня и попрощалась. Оказалось, что её хромота была другой природы.
— Психосоматика? — предположил Андрей.
— Посттравматическое стрессовое расстройство, - ответил профессор, словно читал лекцию. — физиологически нога была в полном порядке, но функционировать как прежде не могла. Кроме того по ночам её мучили жуткие боли. Ей казалось, что ногу прокалывают горячей спицей, а ладони обжигает холодом. Понимаете, Андрей, она осталась в том сугробе.
— Вы её лечили.
— Пытался, но безрезультатно. Со временем стало очевидно, что терапия ей только вредит. Приступы участились. На последнем приёме она даже не могла встать со стула, не пошатнувшись. После этого мы оба бросили попытки. Больше я её не видел. С тех пор я занялся проблемой ПТСР у женщин, переживших домашнее насилие. Вот такая история.
Рассказ закончился, и профессор как-то неестественно сжался. Андрей смотрел, как подрагивает в его руках папка. Что ж, если до чувства вины нужно дорасти, то раскаяние выглядит как миниатюра. Дальше разговор не клеился. Дымов очень быстро ретировался, пожелав Андрею всего самого лучшего. Папку он уносил, прижимая её к груди. Молодой человек сразу вспомнил фрагмент одного пособия. «Противоположностью (частным случаем) стокгольмского синдрома является лимский синдром. Он характеризуется патологической заботой агрессора о своей жертве». Андрей ещё раз осмотрел забитые бумагами коробки и подумал, что надо бы отменить заявку на макулатуру. Через неделю все документы вернулись на прежние места.
Спасибо, что были с нами!
Сборник "Истории, рассказанные вполголоса"
Сборник "[НЕ]нормальные"
Подписывайтесь на канал. Оставляйте комментарии.