– Николай Максимович, а что с западным балетом? Если у нас это идет какое-то выхолащивание, а вот балет там, на ваш взгляд…
– Понимаете в чем дело, значит, на Западе есть такая система. Во-первых, все классические балеты большие идут в редакции кого-то. В основном в Европе это Нуреев.
Есть фонд Нуреева. Рудольф Хаметович ненавидел, что было в Советском Союзе, потому он все переставил. Вот все, что он помнил, он показывал. Тогда же не было видео так сильно развито. Что он не помнил он… Для меня его спектакли чудовищное надругательство над русской классикой, но это артефакт существующий. И они это очень бережно хранят.
Очень был смешной случай. Я танцевал в Парижской опере балет «Щелкунчик» в его редакции, и там в первой встрече Маши с принцем есть цитата из Вайнонена, из того спектакля, который идет в Мариинском театре. Я репетитору говорю: ой, ну это легко, потому что это я с детства знаю. Она говорит, почему? Я говорю, потому что этот кусочек, это Вайнонен в чистом виде. На что она мне говорит, а что это за спектакль?
Она этот балет танцевала 25 лет и репетировала уже к этому моменту лет 10. Она даже не слышала, что есть балет «Щелкунчик» Вайнонена. Представляете, да? Я говорю, ну, посмотрите, есть в ютубе, вы увидите, что есть в некоторых местах цитаты.
Понимаете, они вот так живут. Они свое очень сильно охраняют и не хотят признать, что это все основано на русской классике.
В балете «Баядерка» он полностью изувечил «Тени». Сейчас они везде, к сожалению, изувечены. Это кантилена прежде всего, потому что и музыка так написана и поставлено, что это морок такой. Он все-таки опиума накурился – и ему это все кажется. Не просто это называется Царство теней, а ни Велиса, ни Сильфиды, потому что это все-таки какое-то создание.
Нуреев сделал очень четко, как солдаты ногу подняли, ногу опустили – и это совершенно другая картина. Эта же хореография, этот же текст выглядит абсолютно по-другому.
У них просто очень четко прописано, когда вы подписываете контракт. В контакте есть обязательные пункты, что вы танцуете балет такой-то и такой-то, на музыку такого-то, в хореографии такого-то, в костюмах такого-то, в гриме такого-то, при свете такого-то, потому что вдруг вы закапризничаете и скажете, что я вот хочу изменить здесь лампочку. Вам говорят: вот свет такого-то, такого-то – не имеете права изменить. А у нас делай, что хочу, и всегда рыба гниет с головы. Всегда.
У меня был такой пример, был спор у нас в Академии с моим заместителем Жанной Аюповой, прима-балериной Мариинского театра. Так получилось, что за те годы, что «Спящая красавица» шла в Мариинском театре, в разные годы ответственным репетитором были разные люди, и когда вы берете записи разных годов, вы видите, как детали меняются.
Так сложилось в Большом театре, что с 40-х годов по 2003-й, допустим, фей, всех фей, репетировала только Марина Семенова. Другого репетитора не было никогда.
Вы берете любую запись Большого театра, 50-х годов, 60-х годов, 80-х годов, 90-х годов, все, что связано с феями, – будет один и тот же текст. Он не будет меняться никогда, потому что репетировал один человек, нес ответственность один человек. И это настолько правильно, потому что так сохранялся текст, это передается из рук в руки, из ног в ноги. Это такое искусство.
Да, менялись люди, менялись исполнители, менялась мода даже. Костюмы менялись. А текст она не меняла. Она могла поменять немножко руку. У этой девочки большая голова, значит надо ручку побольше открыть, чтобы не подчеркивать ее луноликость. А другое не менялось.
И я тогда Жанне доказал, что вот эта система – один педагог на протяжении почти 60 лет в этом спектакле – это очень хорошая вещь.
Сейчас, когда я смотрю, опять-таки... Почему я все время говорю о Большом театре, просто это мое родное, я «Щелкунчика» не узнаю. Ну, здесь я могу сказать: товарищи, я 18 лет был главным исполнителем. Я могу сказать, я точно знаю. Я текст не узнаю.
Опять-таки смешно, когда я приходил моему педагогу Фадеечеву, я уже стареть начал и говорю: Николай Борисович, может изменим здесь, что я так мучаюсь, я же один так мучаюсь. Он мне говорит – автор жив. Намекая, что Григорович жив. Ну, и как бы это все вопросы снимало, автор жив, но дело в том, что автор слава богу до сих пор жив, только балет – неузнаваем. Вот что страшно.