Никите Сергеевичу было страшно. Так бывает страшно только во сне. Когда хочешь убежать от угрожающей опасности и не можешь, хочешь кричать, звать на помощь, но нет голоса, и мечешься, чтобы спастись, но куда ни бросишься – везде натыкаешься на стену. Нет выхода и нет пощады. Хрущев видел и слышал только Сталина. Для него это была смерть.
– Великая беда свершилась, – говорил Сталин, – социализм потерпел поражение. Перечеркнут весь наш героический опыт строительства нового общества. Страна опозорена, опозорен великий советский народ. Подорвана вера в справедливость…
Сталин продолжал ходить по комнате. Он как будто не замечал Хрущева и говорил сам с собой. Но Никита Сергеевич знал, что каждое слово вождя адресовано ему.
– Пройдет совсем немного времени – и ложь XX съезда будет преувеличена в десять, нет– в тысячу, в десятки тысяч раз, и с географической карты мира исчезнет Советский Союз…
Развалится Варшавский договор… Страны Восточной Европы будут послушными Америке и начнут переписывать историю заново, о нас будут говорить не как об освободителях от фашистской Германии, а как об оккупантах. В Советском Союзе будет действовать мощная пятая колонна… Страна развалится на части… Начнется всеобщее разграбление народного достояния… Во всех республиках к власти придут национальные пигмеи и олигархи… Это страшно, страшно, страшно…
Хрущев хотел сказать, что Советский Союз непобедим, что у нас есть атомное оружие и мы всегда… Однако Сталин перебил его.
– Атомное оружие есть, – сказал Сталин, – это я его вам оставил, но атомной войны не будет. Империалисты будут пользоваться другим оружием – твоей ложью. С твоей легкой руки меня превратят в страшного монстра, а нашу страну и построенный нами социализм в исчадие ада, от которого все будут шарахаться и открещиваться. Изменится общественный строй…
Хрущев хотел возмутиться таким пророчеством и сказать, что он этого не допустит. Однако Сталин, подняв руку, упредил его возражения.
– Это будет. Внутренние и внешние враги сделают все, чтобы изменить общественный строй, – повторил он. – Страна окажется в диком капитализме, люди в нищете. Все это произойдет скоро, очень скоро. Тебя нужно судить. Однако это уже не в моей власти. Я покинул земную жизнь. Но тебя осудят потомки. Единственное, что нестерпимо, так это то, что теперь вместе с моим именем будут вспоминать и тебя. Ты приобрел славу Герострата. Ты будешь проклят… За что вы меня убили? Вам мало было той власти, которую имели, и вы хотели больше. Но вы же ничего не умели делать и ничего не понимали ни в политике, ни в экономике… Ты предал меня, советский народ и идею социальной справедливости. Наказание будет в тебе самом. Предателей всегда предают, а убийц постигнет та же участь, что и их жертвы – Берия уже получил свое сполна. Теперь очередь за тобой и Маленковым. Подлость карается на этом и на том свете… Да, вот тебе пуговицы от моего мундира. Ты приказал их срезать…
Хрущев упал на колени перед Сталиным и хотел обнять его ноги. Однако это ему никак не удавалось. Вместо ног была неосязаемая пустота. Сталин направился к выходу. Хрущев вскочил и бросился за ним.
…Он сидел на кровати. В комнате никого не было, а он весь в поту, дрожа от страха, блуждающим взглядом осматривался по сторонам. Хотел позвать жену, но в горле все пересохло, и он не мог пошевелить языком.
Увидев стакан с водой, он вскочил с постели и начал жадно пить. Стало легче.
– Фу ты черт! – выдохнул он. – Померещится же такое.
С минуту он находился в каком-то оцепенении. Звонка он не слышал, но почему-то подошел к телефону и снял трубку.
– Товарищ Хрущев, – докладывал Семичастный, – ваше задание выполнено.
– А что он? – спросил Никита Сергеевич.
– Кто он? – не понял вопроса Семичастный.
– Тебе что, объяснять надо?! – взорвался Хрущев.
– Закопали, – сказал Семичастный.
– Хорошо закопали? – словно не веря Семичастному, спросил Хрущев.
– Хорошо, Никита Сергеевич.
– Где пуговицы? – спросил Хрущев
Семичастный молчал.
– Я спрашиваю, где пуговицы? – опять взвился Никита Сергеевич. – Что ты молчишь, как красная девка?
– Пуговицы у меня, – сказал Семичастный, – я вам их занесу.
Пуговиц у главного кагебиста не было. Они исчезли. Это грозило ему крупной неприятностью, и он решил схитрить. То, что он придумал, была откровенная авантюра, но деваться было некуда.
На второй день, когда они встретились, Никита Сергеевич опять напомнил ему о пуговицах. Семичастный, не моргнув глазом, сказал:
– Я же вам их вчера домой занес. Сразу же после нашего разговора по телефону.
Никита Сергеевич ошалело смотрел на Семичастного.
– Я тебя вчера в глаза не видел, – возмутился он, – что ты выдумываешь.
– Да вы посмотрите у себя в спальне, – сказал Семичастный, – я вам еще сказал: вот пуговицы от сталинского мундира.
Хрущев нашел пуговицы у себя на постели. Однако он никак не мог вспомнить, когда к нему заходил Семичастный, а Семичастный также не мог понять, как пуговицы и в самом деле оказались у Хрущева.
Никита Сергеевич мучительно вспоминал события той ночи и вдруг вспомнил: пуговицы ему оставил Сталин. Значит, это был не только сон…
На второй день Хрущев приказал убрать имя Сталина из названий областей, городов, предприятий, колхозов и институтов. Сам отправился в типографию и выбросил набор, подготовленных к печати двух томов (14 и 15) сочинений Сталина. Тут же распорядился, чтобы впредь никогда не печатали его работы. Он оклеветал и перечеркнул всю советскую историю и решил, что напишет ее заново.
Начало конца
Холодный октябрь 1964 года. В природе шла сокрушительная ломка всех летних устоев – оборваны последние листы с деревьев, птицы, бросив свои обжитые места, улетают в теплые края; тяжелые свинцовые тучи, спрятав солнце, поливают землю моросящим дождем. Обезлюдели парки, скверы, бульвары…
Хрущев не любил это время года в Москве и, как правило, уезжал на Кавказ. Здесь, на берегу теплого и ласкового моря, среди вечно зеленой и цветущей природы он отдыхал душой и телом от одолевавших его забот о реформировании народного хозяйства и военного дела. То оружие, которое было изобретено и имелось в распоряжении, ему не нравилось, и он приказал ученым сконструировать такой корабль, который мог плавать, нырять, летать… А когда ему сказали, что такое невозможно, он пригрозил разогнать всю академию.
– Дармоеды, – ругал он ученых, – что значит, не может быть, а я вам приказываю. Не сделаете– выселю из Москвы.
Накануне отъезда он собрал и всех своих соратников, определив им задачу на время своего отсутствия. Договорились, что очередной пленум по проблемам сельского хозяйства проведут в ноябре.
– Поработайте хорошенько над моим докладом, – сказал Хрущев, – идеи я вам высказал, а вы их только отшлифуйте.
Он внимательно посмотрел на собравшихся. Это были его кадры. Он их подбирал, формировал, тасовал, как колоду карт, по своему усмотрению, пока не добился (в этом он был уверен) абсолютной преданности, послушания и покорности. На недавнем его юбилее (Никите Сергеевичу 17 апреля исполнилось 70 лет) ему все пели хвалу, называли вождем партии, любимцем народа, гениальным продолжателем дела Ленина и главным строителем коммунизма.
Но это было в апреле, а сейчас октябрь. Два дня тому назад сын Сергей сказал, что его соратники готовят против него заговор. Эту информацию он якобы получил от бывшего чекиста, служившего в охране Игнатова, председателя Президиума Верховного Совета РСФСР.
– Кто участвует в заговоре? – спросил тогда у сына Хрущев.
Сергей, не задумываясь, ответил:
– Брежнев, Подгорный, Шелест, Игнатов, Шелепин…
– Не может этого быть, – перебил сына Никита Сергеевич. – Я их всех хорошо знаю. Это совершенно разные люди, и они никогда между собой не смогут договориться, – он с минуту помолчал и добавил: – Впрочем, расскажи все Микояну, пусть он займется этим делом.
Он тут же забыл о разговоре с сыном, а сейчас, отправляясь в отпуск, почему-то вспомнил.
– Отдыхайте, дорогой Никита Сергеевич, набирайтесь сил, – сказал Брежнев, – а мы тут поработаем и все сделаем, как вы сказали.
Однако отдыхать долго Никите Сергеевичу не пришлось. Четвертого октября он прилетел на юг, а двенадцатого около 21 часа в Пицунду позвонил Брежнев и пригласил его на заседание Президиума ЦК.
– А в чем дело?! – возмутился Хрущев. – Мы ведь обо всем договорились перед моим отъездом. Что вам не ясно?
Брежнев сбивчиво стал объяснять, что неожиданно возникли вопросы по его записке и появилась настоятельная необходимость в его присутствии.
– Не можете и дня без меня обойтись, – начал закипать Хрущев, – позвони мне через час, я подумаю, посоветуюсь с Микояном, он со мной отдыхает.
Анастас Иванович и Хрущев дружили. Никита Сергеевич считал Микояна умнейшим человеком. Как-то ему рассказали, как Микоян облапошил самого Берию. Случилось это на заре политической карьеры Анастаса Ивановича. Тогда он еще не был вхож к Сталину, а Берия пользовался у Иосифа Виссарионовича доверием и часто с ним общался. Между прочим, занимался и "стукаче-ством", давая характеристики отдельным членам правительства и Политбюро. Микоян боялся, что Лаврентий Павлович может выставить его перед Сталиным в нехорошем свете, стал все свои выступления, в которых он хвалил Берию, показывать всесильному фавориту. Лаврентию Павловичу это понравилось, и он при всяком удобном случае нахваливал Сталину Микояна. Скоро Анастас Иванович стал заметной фигурой и поднялся по служебной лестнице.