Окончание истории. Почитать начало можно ЗДЕСЬ
~~~~~
— Владимир Ильич, просил задержаться на пять минут, — сообщил администратор.
Я пожал плечами, надо так надо. Вскоре Ильич вышел к нам, обвёл нас суровым взглядом, и тихо сказал:
— Ребят, про этого мальчика никто не должен знать. Он попал в трудную ситуацию, и не знал к кому обратиться. Сюда он больше не придёт, но я прошу не рассказывать об этом случае, — кажется, впервые мы слышали от него просьбу, а не указание.
— А что за проблемы у него? — спросила любопытно Катя. У неё вообще язык без костей, а голова без мозга — говорит, что думает.
— Он из детского дома, там у него проблемы, он сбежал, думал, вернётся, но начался дождь и он прибежал сюда. Завтра утром я отвезу его обратно.
— Ой, как жалко, — не унималась Катя, хотя мы бросали ей многозначительные взгляды. — А может, мы ему сможем помочь?
— Если только усыновить, — хмыкнул Кравченко.
— Ой, я пока не готова! — всплеснула руками Катька — А вы откуда его знаете?
Леська толкнула её локтем. Владимир Ильич замолчал, потом с выдохом ответил:
— Я его не знаю, это они меня знают и находят как-то. Я им помогаю иногда.
Думаю, пазл с пятью литрами супа и пирожками, сложился не только у меня в голове. Все поняли для чего это. Все, кроме глупой Кати, она в очередной раз ляпнула:
— Ой, а мы думали, вас мама в детстве не любила, оттого вы такой злой, а оказывается, вы добрый, сироткам помогаете.
Мне, кажется, взгляды просверлили её насквозь, а Леська сделала ей локтем дырку в боку. Пьёт она, что ли, на работе? Надо же быть такой дурой! Владимир Ильич смотрел на неё в упор, а мне (наверное, и остальным) было дико стыдно за болтливую официантку. Помолчав, Кравченко сказал:
— А не было у меня мамы, никто меня не любил. Никогда.
Мне, кажется, тишину на кухне можно было потрогать руками, даже холодильники не урчали. Откровений от Ильича мы не ожидали, а он продолжал, глядя куда-то в стену, мимо нас:
— Не любила меня мама, потому и отказалась от меня в роддоме. Родила и сбежала. Меня отдали в дом малютки, где особо с именами не заморачивались. Думаю, если б могли они бы и фамилию Ленин дали. Но, слава богу, дали фамилию врача, дежурившего в ту ночь.
После дома малютки перевели в детский дом. Страшнее места я не видел, — на его и без того хмуром лице пролегли две морщины на лбу. — Знаете, кто был страшнее всего? Нет, не старшие пацаны. Воспитатели. С ними у нас была настоящая война.
Я знаю, что не везде так, во многих детдомах работают хорошие люди. В моём такие не задерживались, сбегали через месяц. Вот кто устраивал настоящую дедовщину, а совсем не старшие. Оставить без обеда и ужина даже наказанием не считалось, обычная практика. За что они нас так ненавидели?
Глаза его стали тёмными от воспоминаний, я заметил, что он сжал кулаки. Мы молча слушали, боясь нарушить его рассказ, даже Катя открыла рот от удивления.
— Самое страшное, что мы, дети, ничего не могли доказать. Они взрослые, они воспитатели. Кому поверят? Конечно, им. И другой вопрос — кому жаловаться? Сироты, такие как я, которые вообще не знали родителей, даже не понимают, что можно кому-то рассказать о своей проблеме. Нет этого в картине мира, понимаете?
Мы с пелёнок привыкли полагаться только на себя. Это домашний мальчик побежит папе рассказывать, а детдомовский или сам разберётся, если не сможет, то молчать в тряпочку будет. Никто нас не защитит.
Не буду я вам всего рассказывать, ни к чему это знать, только никогда своих детей не оставляйте. Из тех, кого мама не любила, редко вырастают нормальные люди. Из наших до сорока почти никто не дожил, мне сорок два (я думал не меньше полтинника, если честно), так я считай долгожитель.
Мне кажется, Владимиру Ильичу нужно было выговориться. Слишком долго носил он в себе этот груз. Он почти не смотрел на нас, не замечал, всё говорил и говорил:
— Это кафе мне в наследство от лучшего друга осталось, он как чувствовал, и на меня всё переписал за год до смерти. 34 ему было. Я тогда на его могиле поклялся, что буду жить за двоих, не раскисну, не опущусь на дно. С рождения на дне — мне хватило, — Ильич замолчал, мы ждали. Наконец он продолжил — Не знаю, как они почувствовали, наверное, я сам их притягиваю, но стали они приходить сюда.
Приходят те, кому совсем худо, кому требуется простого человеческого участия. Я ведь хорошо помню, как порой хочется уткнуться в плечо своего взрослого и поплакать. Но плакать нельзя — накажут или засмеют. Да и «своего взрослого» нет.
Сейчас нет таких воспитателей, как были у нас. Но хоть детей и не обижают, большинство работает без души. Как сказал один мальчишка: «Уж лучше бы она меня обняла, чем дала вторую котлету».
По пятницам они ко мне приходят, мы долго сидим с ними на кухне, разговариваем обо всём подряд, они рассказывают о своих проблемах, мы дружно ищем выход. Я стараюсь убедить их, что они ничуть не хуже тех, у кого есть родители. Просто судьба у них такая, так сложилось. Но раз уж они родились, то это не случайность. Да, им сложнее, чем всем остальным, но они справятся.
Было почти двенадцать ночи, но никто не спешил домой. Мы стояли и слушали нашего строгого и нелюдимого Владимира Ильича. В голове как на экране возникали картинки, и от них становилось жутко. Эти хмурые взгляды, недоверчивость, взгляд-рентген, строгость - всему нашлось объяснение.
Да, мы выросшие с родителями, не знаем и доли того, что выпало им. И никогда не задумывались, потому что нас не касается, а значит идёт мимо.
— Всю жизнь я клял судьбу, хотя мне грех жаловаться, по общепринятым меркам я многого добился. Но в последнее время понял, что помогать этим детям и есть моё предназначение. Я вижу, что они меняются, как расправляются их крылья. Наверное, в этом и был божественный замысел моего рождения, и смысл того, что я сам такой же — сирота.
Только как это осуществить я не знаю. Пацаны приходят ко мне, но я боюсь, что это вызовет пересуды. Им строго-настрого запрещено приходить сюда и ко мне домой. Собираемся только по пятницам, и вечером я обязательно отправляю их обратно. Но они тянутся ко мне, и очень сложно отталкивать, потому как я знаю, через что лежит их нынешний путь.
Он всё говорил и говорил, а в моей голове складывался уже совсем другой пазл.
Дело в том, что мой дядя — директор детского дома. Видимся мы редко, живём в разных концах города, а он к тому же без машины. Потому что дядька самоотверженно любит свою работу и до материальных благ ему нет дела. Чаще всего они созваниваются с отцом, а встречаются только в дни рождений. Я всегда считал его немного летящим, чудаком. Он всегда в своих мыслях, даже когда рядом, то фактически его нет. В этом смысле они очень разные с папой.
В последний раз дядька приезжал к нам в ноябре, на мамин юбилей, и сетовал, что устал работать, хочет на заслуженную пенсию, но никак не найдёт достойную замену. А бросить всё, что он с таким трудом создал, не может.
Я не стал ничего говорить Владимиру Ильичу, но в ближайшее воскресенье направился к дяде, чем удивил всю семью, да и самого дядьку.
Он, конечно, охладил мой юношеский пыл, как он выразился. Просто человека с улицы невозможно назначить директором детского дома. Он сам этого не допустит. Однако Кравченко его заинтересовал, хотя его одолевали сомнения, что владелец кафе променяет бизнес на неблагодарную государственную службу. В общем, он пообещал, что всё обдумает и позвонит.
Дни шли своим чередом, вот уже и май. Меню кафе дополнилось шашлыками и другими сезонными блюдами. Работать стало веселее, хотя бы уже потому, что световой день увеличивался.
История, произошедшая в апреле, потихоньку забывалась, наверное благодаря тому, что вслух мы никогда её не обсуждали. Это было негласное правило, как будто каждый понимал, что гадко с нашей стороны обсуждать откровения Кравченко. Даже безмозглая Катя и та не трепалась. И фразу: «его мама в детстве не любила» мы вычеркнули из словарного запаса.
Владимир Ильич оставался таким же: нелюдимым, строгим, хмурым. Но злым мы его больше не считали. Он также штрафовал нас за косяки и щедро осыпал предупреждениями.
Ближе к концу мая позвонил дядя. Сообщил, что у него возникла идея, и он попросил приехать меня и Кравченко в детский дом.
У меня тряслись колени, когда я говорил это Владимиру Ильичу. Но тот принял информацию спокойно, как и любые другие новости. На его лице вообще редко появлялись эмоции. Поэтому я так и не понял, разозлился ли он на меня за то, что рассказал его историю другому человеку.
Следующим утром мы поехали в детский дом. Идея дяди была простая — он предлагает кафе стать спонсором детского дома и принимать активное участие в его жизни. Так, к примеру, в июне у старшеклассников запланирован поход с ночёвкой. Почему бы Кравченко и мне не пойти с ними, а заодно помочь с разнообразной провизией? Сам дядя в поход не ходил — возраст. А воспитатели у них в основном женщины.
Кравченко долго не думал, согласился сразу, я тоже. Позже дядя рассказал мне, что он пробивал по разным каналам биографию Владимира Ильича, поэтому так долго не звонил. Не мог подпустить к детям ненадёжного человека. Не такой уж он оказывается летящий, мой дядя.
В июне мы пошли в поход. Кроме нас, было ещё два воспитателя и двенадцать подопечных подростков. И я впервые увидел другого Владимира Ильича: участливого, заботливого и даже улыбающегося!
Одна из воспитательниц играла на гитаре, и вечером мы собрались у костра, пели, пекли картошку, оглушали лес смехом. Я обратил внимание, что подростки, действительно, стараются держаться поближе к Кравченко. Если в кафе персонал избегал его, то они наоборот, садились рядом.
Он мастерски распределил между ребятами обязанности. Сам подходил, помогал, объяснял, как правильно держать топор, нанизывать мясо на шампур, собирать палатку.
Я не помню, когда так здорово отдыхал в последний раз. Всё было как-то искренне, по-простому и совсем не требовалось допинга, присутствующего на моих привычных тусовках. Попросил Владимира Ильича взять меня с собой в следующий раз, тот кивнул.
Я знаю, что Ильич ездил в детский дом часто, с моим дядей они придумывали какие-то мероприятия, и иногда он приезжал просто общаться с ребятами.
На дне рождения моего отца, дядя поблагодарил меня за Владимира Ильича — дети от него в восторге. Он и сам видит в нём замену себе и начал готовить для этого почву, но Кравченко не хочет быть директором, ему важнее быть наставником. Но зная своего дядю — будет и директором — не мытьём так катанием, дядя всегда добивается своего.
Собственно так и вышло — через пять лет Владимир Ильич занял кресло директора детского дома.
А кафе спросите вы? А что с ним станется? Кафе процветает, всё также является спонсором детского дома. Недавно открыли ещё одно, можно сказать развиваем сеть. Только Владимир Ильич появляется здесь редко, всем руковожу я. После того как я получил диплом, он подозвал меня и предложил стать управляющим.
— Не зря же на менеджера учился, — аргументировал он — Мне нужны надёжные, честные люди. Ты ведь булочки больше не воруешь?
Я улыбнулся.
Жизнь не череда случайностей. У всего есть замысел, который нам, простым смертным, непонятен. Думаю, Кравченко был прав — заниматься детьми его предназначение, а чтобы у него это получалось лучше, судьба дала испытать всё на своей шкуре. И наша встреча с ним не случайна, и то, что я потерялся в 9 лет произошло не просто так. У жизни не существует «просто так», всё несёт в себе смысл.
... Но что-то я увлёкся философией. Пойду я, мне ещё бармена стажировать.
~~~~~~
В очередной раз говорю — СПАСИБО, ЧТО ВЫ СО МНОЙ!
Все кофейные романы по ссылке.
Если не видели Затерявшееся письмо в прочтении Светланы Копыловой, то приглашаю прослушать аудио рассказ, и выпить чашечку кофе