Во дворе примерно лет пятьдесят назад был построен забор. Между пешеходной дорожкой и домом. Не забор. Я не знаю, как он называется. Сооружение из бетона с полметра толщиной. Высотой с метр. Облицовано неровными плитками мрамора и гранита. Есть фрагменты родонита. Есть еще какие-то камни.
Эта стенка со временем немного покосилась. И наклонилась. Люди, конечно, писали властям. И в ЖКХ. Но, как понимаете, это никого не заинтересовало.
И вот на днях иду утром. И вижу, что стена упала и заняла половину пешеходной дорожки. Остановился в ужасе. И понял, что она свалилась ночью. И только по счастливой случайности никто не пострадал.
Стена большая – длиной метров восемь – свалилась. Такой большой фрагмент. Вероятно, это произошло быстро. И отбежать было, наверное, невозможно.
Теперь еще немного печали. Простите, ради Бога. На нашей улице Культуры не включают отопление. Жить практически невозможно. Особенно на первых этажах. Очень холодно. На Урале резко похолодало. По всему городу включили. У нас – нет.
И вот закончилось терпение. Набираю прокуратуру. Думаю: вешаться – так на высоком дереве. Меня внимательно выслушали и сказали, что ничего сделать не смогут. К сожалению. Есть график, по которому тепло появится не ранее первого октября.
Конечно, возмущаешься. Конечно, говоришь, что это бесчеловечно и прочее. Потому что непонятно, как это в советские времена тепло включали сразу во всем городе в один день. И что такое вдруг случилось, что они этого не могут сделать сейчас? Не понимаю.
И мне снова «сочувствуют» по телефону. И предлагают написать обращение в прокуратуру. С раздражением и горечью отвечаю, что не верю. Им не верю. Что им нужна бумажка – мое письмо. Которое они положат под сукно. Соображаю, что все это настоящий формализм.
Бросаю трубку. И в душе такое раздражение – не могу словами вам описать. У меня даже голова закружилась от злости.
Стена, которая рухнула. Батареи, которые холодные. Формализм прокуратуры. И еще несколько печальных раздражителей. Несколько из них – из новостей.
Довел себя до крайней степени злости. Чувствую, что сейчас взорвусь.
И тут вспоминаю про испытанное средство. Просто звоню внучке. Задаю вопросы. И она мне по секрету – именно по секрету – сообщает шепотом, что написала стихотворение. Небольшое, на клочке бумажки. И что она мне боится его показать. Убеждаю, что не собираюсь ни критиковать, ни смеяться. Что, напротив, рад стихотворению.
Внучка колеблется. И говорит, что она еще немного над ним «поработает». И затем покажет. Только сама из комнаты выйдет. Это чтобы не видеть, как я буду читать.
Погружаешься в мир детского переживания. И на душе такое делается – снова словами не могу рассказать. Свет появляется, тепло появляется. Слова ребенка тебя трогают до глубины души. Думаешь, что маленькая моя внучка пережила какую-то эмоцию и превратила ее в стихотворный текст. И что не маме, не папе – а тебе рассказывает. Доверяет тебе.
И что она непременно покажет – тебе – дедушке. А еще радостно, что девочка начинает мыслить, что у нее сложная душевная жизнь.
И сразу – к черту – холодные батареи. К черту прокуратуру с ее формализмом. Это не важно. Важно другое: теплый голосок твоей внучки. Ее маленькое трепетное сердце, искреннее волнение ее души.
И делаешься счастливым. И радость на душе. Кладешь трубку и испытываешь невыразимую нежность. И твоя душа делается чистой и хорошей.
И тогда понимаешь, в чем истинный смысл жизни. Он в этих движениях души, в этих чистых и нежных ощущениях. Боже! Счастье-то какое! Оно в твоей внучке, оно в твоей дочке. В тех немногих людях, кого любишь до слез.