Бородатый оборванный человек сидел в кресле пилота

Крошечный разбитый корабль опускался все ниже, медленно, как плывущее перышко, планируя к полю в наклонных утренних лучах солнца. Бородатый оборванный человек сидел в кресле пилота. Каждый его нерв был возбужден. — Сложно, — пронеслось у него в мозгу, — тяжело и сложно управлять таким весом. Сложно оценивать расстояние и скорость, тяжело заставлять тонны металла планировать в жестком поле гравитации, даже тяжелее, чем подъем, когда не было других мыслей, кроме тех, что он не сможет подняться и уйти в пространство.

На мгновение корабль покачнулся, но он выправил его, маневрируя каждым кусочком воли и ума, и все-таки спустился еще ниже, зависнув всего в нескольких футах от поверхности поля. Он опустил корабль так легко, так мягко, что тот чуть щелкнул, коснувшись земли. Неподвижно сидя в кресле, он понемногу обмякал, расслабляясь по дюймам: сначала один мускул, потом другой. — Устал, — сказал он самому себе.

— Это самая трудная работа, которую я когда-либо делал. Еще несколько миль — и я бы не выдержал, разбился к чертовой матери. Вдали на поле виднелась группа домов, и автомобиль наземной службы вывернулся из-за них и помчался по лугу прямо к нему. Легкий ветерок ворвался в разбитый иллюминатор, коснулся лица, напомнив ему… — Дыши, — приказал он самому себе. — Ты должен дышать, должен выйти и улыбнуться им. Они ничего не должны заметить, сразу, во всяком случае. Борода и одежда немного помогут. Они так будут глазеть на них, что мелких деталей не заметят. Но не дыхания, они могут заметить, что ты не дышишь. Он осторожно втянул в себя глоток воздуха, почувствовав, как воздух с острой болью прошел по ноздрям и хлынул в горло, ощутил его огонь, когда он коснулся легких. Еще вдох и еще один…

В воздухе был запах, и жизнь, и странное возбуждение. Кровь билась у него в горле и стучала в висках. Он приложил пальцы к запястью и ощутил, как она пульсирует. Подступила тошнота, короткая, выворачивающая желудок, но он справился с ней, напрягая все тело, вспоминая обо всем, что должен сделать. — Сила воли, — сказал он себе. — Энергия ума, энергия, которую никто не использует в полную силу. Воля, чтобы приказать телу, что он должен делать, энергия, чтобы заставить работать механизм тела и органов после многих лет ничегонеделания. — Один вдох, потом второй.

И сердце уже бьется ровнее, стуча как насос. Успокоился желудок. — Начинай действовать печень. Продолжай качать кровь, сердце. Не то чтобы ты был старым и “ржавым”, ты никогда не был таким. Просто другая система заботилась о том, чтобы ты был в форме, чтобы мог в мгновение ока перейти на запасной базис. Но сам переход был шоком. Он знал, что так будет, что это означает агонию старого вида жизни и обмена веществ. Он держал в уме схему своего тела и всех его работающих частей — непостоянную дрожащую картину, которая вздрагивала и меняла расплывчатые цвета.

Но она успокаивалась под усилием воли, под усилием его ума и, наконец, стала четкой, неподвижной и яркой — он понял, что худшее позади. Он прислонился к рычагам управления корабля, сжав руки так сильно, что они почти вдавились в металл. Пот проступил на всем его теле, он обмяк и ослаб. Нервы успокаивались, кровь продолжала биться, и он знал, что дышит, даже не думая об этом. Еще секунду он тихо посидел в кресле, расслабляясь. Ветерок, залетев в разбитое отверстие, снова коснулся его щеки. Автомобиль был уже близко. — Джонни, — прошептал он, — вот мы и дома… Мы сделали это, Джонни. Это мой дом. То место, о котором я рассказывал. Но ответа не было, только ощущение удобства глубоко в мозгу, странного уюта, такого, какой можно почувствовать, когда лет в восемь свернешься калачиком в постели. — Джонни! — крикнул он.

И он почувствовал это снова… успокаивающее ощущение удобства, как ощущение собачьей морды в опущенной ладони. Кто-то стучал в дверь корабля, стучал кулаком и что-то выкрикивал. — Ладно, — сказал себе Ашер Саттон. — Я иду, прямо сейчас. Он нагнулся и поднял плоский кожаный чемоданчик, стоящий рядом с сиденьем. Подойдя к двери-люку, он открыл его и вылез наружу. Там стоял всего один человек. — Привет, — Ашер Саттон сделал усилие и улыбнулся. — Добро пожаловать на Землю, сэр, — сказал человек, и это слово “сэр” пробудило сложную цепь воспоминаний Саттона. Его взгляд упал на лоб человека, он увидел слабую татуировку его серийного номера. Ашер совсем забыл об андроидах. Наверное, о многом другом тоже. О множестве маленьких привычек, которые улетучились из памяти за долгие двадцать лет