Человек вышел из сумерек, когда последние желто-зеленые лучи солнца еще держались на западе.

Он немного помедлил у края патио и позвал: — Мистер Адамс, это вы? Кресло скрипнуло, когда Кристофер Адамс приподнялся, слегка испуганный этим голосом. Потом он вспомнил. Новый сосед напротив, через луг, поселился день — два тому назад. Сам Джонатан сказал ему об этом, а Джонатан знал все сплетни на сто миль вокруг, не только человеческие, но и андроидов и роботов. — Входите, — сказал Адамс, — рад, что вы заглянули.

— Он надеялся, что его голос звучит так же сердечно, по-добрососедски, каким он постарался его представить. Потому что Кристофер совсем не был рад этому неожиданному визиту. Он был немного подавлен внезапно появившейся тенью, которая вышла из сумерек и направилась к нему через дворик. Он мысленно провел по бровям. — Это мой час, — подумал он, — один час, который я оставлю себе. Час, когда я забываю все: забываю тысячи проблем, касающихся других звезд.

Забываю их и возвращаюсь к зелени и черноте, тишине и тонкости красок заката, моей собственной планеты. Потому что здесь, на этом патио, нет ни репортеров, ни донесений роботов, ни координационных конференций, ни психологических интриг, ни чужой реакции. Ничего запутанного и таинственного. Хотя я могу ошибиться, и здесь есть тайна, но старая, добрая тайна, которую можно понять и которая останется этой тайной только потому, что я так хочу. Тайна вечернего Козодоя в темнеющем небе, загадка светлячка, летящего вдоль живой изгороди из сирени. Половиной своего сознания он знал, что незнакомец перешел через патио и сейчас протягивал ему руку за креслом, а другой своей половиной он еще раз подумал о почерневших телах, лежащих на берегу реки на далеком Альдебаране ХII, и исковерканной машине, приткнувшейся возле дерева.

Три человека погибли там… Три космонавта и два андроида, а андроиды — те же люди. А люди не должны умирать от насилия, если это не насилие другого человека. И даже в этом случае оно возможно только в сфере чести, со всеми формальностями и техническими приемами дуэльного кодекса, или в менее джентльменских делах мести и наказания. Потому что жизнь человека священна… Она должна быть такой или ее не будет… Человек, к несчастью, так малочисленен. Насилие или случайность? Случайность нелепа. Было мало подобных случайностей, почти ни одной. Почти полное совершенство механического обслуживания, почти человеческая разумность и мгновенная реакция механизма на любую опасность уже давно свели возможность таких случайностей практически к нулю. Ни одна машина не могла быть настолько грубой, чтобы врезаться в дерево. Более тонкая, менее явная опасность — возможна. Но дерево — никогда. Итак — это должно было быть насилием. И это не могло быть насилием человека, так как человеческое насилие заявило бы о себе.

Насилие человека нечего было бояться… Никакой ответственности по суду, едва ли даже ответственность по моральному кодексу, к которому мог бы быть привлечен убийцачеловек. Трое мертвых. Три смерти на расстоянии пятидесяти световых лет от Земли, и это стало самым важным для человека, сидевшего в своем патио на Земле. Вещь первостепенная, так как ни один человек не должен умирать от рук иных, чем человеческие, без ужасного возмездия. Человеческая жизнь не должна отниматься без чудовищной платы нигде в Галактике, иначе человек навсегда исчезнет, а огромное галактическое братство разума обрушится в темноту и бесконечность, которые рассеивали его прежде.

Адамс глубоко погрузился в свое кресло, пытаясь расслабиться, злясь на себя за эти мысли, ибо правилом было не думать в это время сумерек ни о чем, по крайней мере, насколько, настолько это возможно. Голос незнакомца, казалось, шел издалека, но Адамс знал, что тот сидит рядом. — Хороший вечер, — сказал незнакомец. Адамс хмыкнул. — Вечера всегда хороши. Парни из службы погоды не пропускают дождь допоздна, пока все не уснут. В чаще, внизу по склону холма, дрозд запел вечернюю песню, и плавные звуки полились, как ласкающая рука, по дремлющему миру. Вниз по ручью лягушка или две пробовали свои глотки. Далеко, в каком-то неясном потустороннем мире, ночной козодой завел свою нехитрую песню, через луг зажигались огни.