Слабак, – отбросив очередную, сломанную в щепки палку, Орун отломал кусок мяса и вгрызся в него зубами.

Слабак, – отбросив очередную, сломанную в щепки палку, Орун отломал кусок мяса и вгрызся в него зубами. – И с такими силами ты собрался перечить трем кланам аристократии?
Хаджар не мог ничего ответить. Ему было сложно даже сохранять свое сознание.
– Если бы я не пришел, они бы уже имели тебя в таких позах, от которых засмущалась бы самая дешевая портовая шлюха!
Хаджар, пусть и слышал слова Оруна, но не мог удержать их в разуме на достаточный срок, чтобы тот успел их обработать.
Он находился в каком-то странном состоянии. Граничащем одновременно с жизнью и смертью, явью и сном беспамятства.
Хаджар будто находился на перекрестке. И те пути, что вели его к жизни и яви, были такими шаткими, что могли разрушиться от брошенного в их сторону, слишком тяжелого взгляда.
И лишь стоя на месте, Хаджар мог удержаться от немедленного знакомства с клыками хищной, вечно голодной бездны.
Пустоты.
Той самой, что с момента рождения зреет в душе каждого человека.
Той самой, которую каждый заполняет тем, чем может. Кто-то вином и женщинами, наркотиками… так, как поступал Хаджар, которому “повезло” после операции по установки нейросети остаться на Земле.
Кто-то искусством. Другие деньгами. Третье яркими впечатлениями. Четвертые семье и любовью.
Каждый находит свой собственный свет, за которым они следуют по спрятанной во внутренней пустоте дороге, которая все равно вела к смерти. Но смерти такой, чтобы не было больно… нет, не от последнего вздоха, а от осознания того, насколько пустыми были пройденные на пути к смерти дни даже не жизни, а существования.
И теперь, стоя на перекрестке, посреди пустоты, Хаджар вдруг понял, что… его пустота, как бы двусмысленно это не звучало, она – пуста.
В ней не было ничего. Ничего, что могло бы поднять на свои плечи обрушивающиеся пути жизни и яви. И именно поэтому, на их фоне, голодная бездна своими укусами выедала спуск к смерти и беспамятству. Ведь куда проще падать, чем карабкаться.
Она будто нашептывала:
– Иди ко мне… успокойся во мне… я дам тебе…
Но Хаджар, сверкая яркими, стальными глазами, лишь резко отвечал:
– Нет.
И когда Орун в очередной раз замахнулся на него своей палкой, то не стал опускать её на израненное тело. Окровавленное тело Хаджара, лежащее на краю обрыва, уже давно представляло собой лакомый кусок падали.
Взвилась костяная рука Хаджара. Она сдавила горло прилетевшей полакомиться птицы. А затем Хаджар, подтаскивая сопротивляющуюся тварь, скинул на неё камень, раздавивший его ногу и с жадностью впился зубами в её пульсирующую артерию.
Видят Вечерние Звезды – он никогда в жизни не пил ничего вкуснее, чем кровь этой падальщицы.
Слышит Высокое Небо, он еще никогда не ел ничего вкуснее, чем её сырое, жесткое мясо.
Орун опустил палку рядом с собой и хищно улыбнулся.
– А ты из тех, до кого долго доходит, да? Что же… у тебя, говорящее дерьмо, есть пятнадцать минут на ужин и мы переходим к следующей тренировке!
– Второй удар: Обнаженный Меч!
С легким треском раскололся демонический кристал. Алые осколки обретший твердый вид, жуткой энергии посыпались на Хаджара. Они расцарапали ему руки.
Для них рассечь доспехи Зова, превышавшие по крепости некоторые артефакты Императорского уровня, оказалось проще простого.
Капли крови потекли по предплечью Хаджара. Они капали в воду и терялись в ней размытыми, багровыми пятнами.
– Так вот, как это… – из “рук” создания выпал его туманный посох. И еще до того, как коснуться поверхности озера, он исчез. Его развеял бушующий вокруг ветер. Ветер, созданный отнюдь не штормом.
Лишь через удар сердца после того, как Хаджар пробил демонический кристалл, на тот месте, где он стоял мгновением раньше раздался взрыв.
Взрыв столь мощный, что он испарил несколько тонн воды, а затем разбил береговую линию. Двести квадратных метров земли, камней и деревьев попросту стерлись среди хаоса силы и мистерий меча.
Но масштаб эти разрушений мерк по сравнению с тем, что творилось за спиной падающего в воду существа. В момент удара из спину создания выстрелил поток черной, с синим, энергии. Он вырыл борозду шириной в двадцать, глубиной в десять, а длинной в семьсот метров.
И все, что было на пути потока этой мощи, исчезло. Не испарилось, не было уничтожено, не стерто в порошок, а именно исчезло.
Ровная, будто вырезанная скульпторам, борозда, уродливым шрамом расчертившая лес.
– Некоторые из вас, молодых ребят, спрашивают меня, – шептал смотрящий в небо осколок прошлого. Одновременно с тем, как меркло свечение в демоническом