Я проснулся рано: в шесть или вроде того, на часы не глядел. Вылезать из-под тяжелого ватного одеяла не хотелось, вставлять ноги в холодные тапочки - тем более. На тумбочке мирно тикали ходики. Я сел на кровати, стараясь не отрывать от нее одеяла, дабы хоть как-то сохранить тепло этого ночного мирка - отопление еще не дали - посмотрел в окно. Из-за окна мне улыбнулся все тот же Сивцев Вражек, за ночь еще больше укрывшийся опавшей листвой. По всей видимости, еще пару-тройку часов назад был сильный дождь, во дворе образовались лужи, сейчас только слегка колебавшиеся под типично осенней моросью, умытые крыши соседних домов отражали еще не вполне оправившееся от сумерек небо. "Осень, однако" - такая до абсурда очевидная мысль пришла мне в голову, и я ей не удивился, а только усилием воли снял себя с кровати и все-таки втиснул ноги в треклятые тапочки.
Судя по звукам из-за стены, соседка тетя Вера встала раньше меня и уже намурлыкивала себе под нос какую-то мелодию - своего ли сочинения? А может, Бернеса? Мне бы стоило тоже что-то себе намурлыкать, желательно, посытнее, кружкой молока не наешься. В общем коридоре меня обдало запахом еды - вот, что тетя Вера делала, пока я грелся в своей теплой стране под названием "постель".
- Витя, хочешь пирожок с капустой? - она тоже меня услышала и вышла на шарканье моих тапочек.
- Доброе утро, Вера Николаевна! Был бы вам очень признателен, - я попытался изобразить на лице что-то вроде улыбки, но заспанные мышцы родили гримасу.
- Дождит сегодня, а Колька опять ботинки порвал, - посетовала моя подруга по коммуналке.
- Осень, однако... - рассеянно воспроизвел я свою первую сегодняшнюю мысль.
После завтрака, обеспеченного доброй феей Верой в старом переднике, я оделся, накинул плащ и отправился на сентябрьский променад. Зонт я брать не буду. И на учебу тоже не хочу. На лестничной клетке я обменялся кивком с курящим папиросу Борисом Дмитриевичем, мужем тети Веры и отцом Коли, так невовремя угробившего осенние ботинки.
На улице пахло дождем, листвой, мокрым асфальтом - словом, тягучей московской осенью. Не зря, не зря пел Окуджава про Арбат. Он - есть Москва, истинная, единственная и прекрасная в своем величии. Ничего больше в жизни не нужно, если однажды увидишь, как ветром метет по Арбату листву и присоседившуюся к ней вчерашнюю "Правду", как спешат на работу москвичи и москвички, как бабушки ведут внучат в детский сад, как вдалеке алеют рубиновые звезды древнего Кремля. Москва тебя обнимет кривыми переулками, поцелует дождинками и утешит утренним стуком трамвайных колес, она откроет тебе все тайны, если всей душой ее полюбишь, если в рыжем сквере прошепчешь ей клятву верности. И когда это произойдет, ты больше никогда-никогда не сможешь с ней расстаться.
Я медленно прошел по Тверскому, разбрасывая мыском вороха золотых эполетов, свернул на Горького. Часы на Телеграфе, родственники моих ходиков, показывали половину девятого утра. Если она, в отличие от меня, собирается в институт, у меня есть последний шанс застать ее дома. Я закинул в телефонный автомат монетку.
- Здравствуйте, а можно Лёлю?
В трубке зашуршало - передают из рук в руки.
- Алло? - произнесла трубка голосом Лёли Фишман.
- Алло, Лёлька? Это Витя, Витя Павлов. Не хочешь мне составить компанию в моем безделии? - я, честно говоря, не надеялся, что она согласится - уж очень ответственная.
- Здравствуй, Витя! Извини, сейчас не выйдет - лекция у Савина, а он за пропуски отчитывает, сам знаешь... Вечером, может быть? - как я и предполагал, отказалась.
- Вечером? Согласен. Тогда в пять на Дзержинского, идёт?
- Идёт. - согласилась она, и я повесил трубку.
Домой я шел еще неспешнее, да и к тому же совершил большой крюк - пошел по Садовой-Кудринской. Рассматривал фасады, людей, реку их цветных зонтиков. На повороте с улицы Горького на меня серьезно взглянул каменный Маяковский, я показал ему язык.
Тети Веры и Бориса Дмитриевича дома уже не было. Из окна смотрел Сивцев Вражек. Я сел за стол и вывел в тетради с дерматиновой обложкой: "Мне двадцать лет, а в Москве - осень."