Я спустил воду и вымыл руки, рассеянно думая о маленькой душевой кабинке в углу, но в то же время понимая, что чересчур устал и

Я закрыл глаза и попытался представить, что этот шелест на самом деле плеск воды. Когда я утвердился в этой мысли так крепко, как только мог, то вынул палец из стакана и поднес его к губам. Бумажки покатились по подбородку. Несколько сухих полосок попали мне на зубы и на язык. Я открыл глаза, вытащил их по одной, скатал в легкий шарик и щелчком отправил его прочь. Некоторое время я смотрел в стакан. На оставшихся крохотных белых полосках слово «вода» видно было или полностью, или наполовину, или не видно вообще. Мне смутно припоминалось что-то насчет церковного реликвария, содержимое которого обращается в кровь, когда на него устремляют взгляд истинно верующие. Откуда-то на ум явилась фраза «Вино преосуществится в кровь», и я подумал: «Вот здорово!» «Убежденность. Убежденность. Убежденность». Я снова поднял стакан и опрокинул его, широко раскрыв рот и в полной мере ожидая, что вот сейчас в него обильной холодной струей прольются вкус и ощущение воды. Но вместо этого туда посыпалась бумага, и мой рот сделался похож на нечищеную клетку для хомячков. Я сплюнул полоски обратно в стакан, несколько влажных и липких от слюны ленточек. По крайней мере одна из них приклеилась к моему нёбу. Я сунул в рот палец, пытаясь выковырять ее ногтем, и меня едва не стошнило. Я опустил стакан на прикроватный столик. Идея воды? Если мир делится на физический и концептуальный, попасть из одного в другой мне не удалось. Вместо этого я взялся за древнюю кисточку Фидоруса. «Ты должен написать ею свою историю. Все, что ты из нее помнишь, и как можно подробнее». Я встал на ноги. Кисточка неподвижно застыла вровень с моим лицом. Я начал писать. «Сознание покинуло меня. Я перестал дышать…» * * * Усилие, требующееся для того, чтобы держать перед собой вытянутую руку на протяжении сколько-нибудь длительного времени, отнимает больше энергии, чем можно предполагать. Наконец я положил кисточку на стол и потер руками лицо. На все это ушло — сколько часов? Два, три? Трудно сказать, но я сделал то, о чем просил доктор, написал свою историю в воздухе. Меня подташнивало. Долгое время я ничего не ел и, хотя особого голода не испытывал, понимал, что чувство тошноты пройдет лишь в том случае, если мне удастся найти что-нибудь съестное. Кроме того, я хотел в туалет, и мне пришло в голову, что, через какие бы испытания я ни проходил, организм мой продолжал безмолвно работать где-то на заднем плане сознания. В этом присутствовало что-то ободряющее. В рутине жизненного процесса виделся некий спасительный якорь. Тряся рукой, чтобы прогнать из нее болезненные судороги, я направился к двери спальни. Я спустил воду и вымыл руки, рассеянно думая о маленькой душевой кабинке в углу, но в то же время понимая, что чересчур устал и уже просто валюсь с ног. Мысли начинали выпархивать из медлительного, отключающегося мозга. Мне надо было поесть и упасть на кровать. Всему остальному придется подождать. Я вышел из ванной и свернул за угол книжного коридора, направляясь к кухонной двери. Она была открыта, и голубой свет люминесцентной лампы прочерчивал сияющую полосу поперек пола и по корешкам книг на стене напротив. Я услышал звуки закипающего чайника, постукивание кофейной ложки о стенки чашки. Я прислонился к краю дверного проема и осторожно в него заглянул. Скаут. При виде ее что-то во мне — то ли нервы, то ли кровь — застыло, мгновенный порыв обратился в лед и замер. Она увидела меня, прежде чем я успел убрать голову, и ее большой палец поднялся к глазам, вытирая под ними, а сама она меж тем отвернулась. — Я не слышала твоих шагов, — сказала она. — Коридор. — Я не знал, что говорить. — По-моему, эти книги на стенах приглушают все звуки. Она кивнула, глядя на чайник, ожидая, когда он вскипит. Мы оба так и стояли. Медленно тянулись секунды. — Как идут дела? — Нормально, — сказала она. — Кажется, мне удалось стабилизировать сетевое подключение ноутбука. — Это хорошо, — кивнул я. — Знаешь что? — сказала она. — Нельзя нам просто обойтись без всего этого? — Она повернулась. Глаза у нее были влажными, а веки покраснели от слез."