Фидорус метнул на меня сердитый взгляд.

— Увидишь примерно через тридцать секунд. Похоже, наше путешествие закончилось. Я услышал шум. В темном углу комнаты со скользящим шуршанием рассыпалась стопа бумаги. Скаут посмотрела на меня. Я посмотрел на Скаут. — Что это такое? Опуская распрямленную ладонь, она подала мне знак понизить голос. — Там что-то есть? — Смотри, — сказала она, — вон там. Рядом с рассыпавшейся стопой зашевелились бумаги. На мгновение они приподнялись, затем снова осели. Несколькими секундами позже это произошло снова, а потом мы увидели рябь — что-то двигалось под нагромождением страниц, огибая край комнаты. Скаут уперлась рукой мне в грудь и одними губами произнесла: «Назад». Как можно тише мы стали пятиться к выходу. — Нет, это не он, — сказал я. — Он же не может пробраться в… — Есть здесь кто? — спросила Скаут. Шуршащее движение под кипами бумаги прекратилось. Последовала дрожь. Холм листов и страниц стал куполообразно подниматься, словно пузырь. Затем со всплеском рассыпающихся бумаг наружу вырвался человек. — Как вы сюда попали? — спросил этот человек, уставившись на нас. Скаут глубоко вздохнула и уронила руки по бокам. — Эрик Сандерсон, — сказала она. — Доктор Трей Фидорус. 24 Целитель языка Я размышлял над выражением «семенной фонд». Наверное, должны были бы существовать определенного рода садовники, которые время от времени навещали бы старых «книжных червей», чтобы приводить их в порядок, подрезать, формировать крону, потому что реальный доктор Трей Фидорус был диким, заросшим и спутанным, как заброшенный сад. Его густые темные с проседью волосы напоминали шевелюру Эйнштейна и торчали, как перья, в разные стороны. Одна шариковая ручка была зажата у него в зубах, две другие засунуты за уши, а еще несколько скрывались в колтунах волос, делая его голову похожей на пушистый кактус. Синие, черные, красные и зеленые шариковые записи покрывали тыльные стороны его ладоней, ползучими лозами обвивали запястья и предплечья, устремляясь к закатанным рукавам, которым тоже досталось. Скомканные листы бумаги торчали из карманов его черных брюк и покрытого пятнами изношенного халата. Выглядел он мелковатым, и было ему, вероятно, под семьдесят. Резкий свет единственной лампы слабо пробивался через его волосяную крону, из-за чего создавалось впечатление, что ты смотришь на человека, разглядывающего тебя из глубины шкафа. Я заметил только, что лицо у него морщинистое и коричневое, как резиновый мяч, только гораздо более подвижное и живое. Оно напомнило мне одну из тех больших игрушек\\u0002пружин, которые могут самостоятельно спускаться по лестнице, и у меня возникло чувство, что оно всю жизнь растягивалось выражениями ужаса, наслаждения, восторга и черт знает чего еще. Что до глаз, то я видел лишь пару больших очков в черной пластмассовой оправе, вроде тех, что Майкл Кейн носил в шестидесятые. [35] Доктор Трей Фидорус. Я и в самом деле его отыскал. Все, что я был в силах делать, так это смотреть на него. Доктор вынул ручку изо рта и тоже меня разглядывал. — Эрик Сандерсон. — В том, как он произнес мое имя, было что-то грубое, что-то такое, от чего меня покоробило. — Что ты здесь делаешь? — Он ничего не помнит, — сказала Скаут, заводя руку мне за талию, просовывая большой палец под ремень и притягивая меня к себе. — Не помнит? Совсем не помнит? — Я нашла его, когда он пытался идти по Текстовому следу с востока на запад, но на деле от этого следа ничего уже не осталось… — И с чего это ты решила, что я захочу его видеть? — Куда же ему еще податься? — Не имею ни малейшего представления. — Ради бога, Трей. Он вернулся к вам за помощью, ему требуется помощь. — Ему требуется помощь? И по этой причине ты, Скаут, притащила его сюда? Безмолвная секунда, жирная и тяжелая, нависла над нами, как паук. — Здравствуйте, — сказал я, не зная, что говорить, но отчаянно желая что-то сказать, чтобы перебить это настроение, этот спор, которого я не понимал, но в самую сердцевину которого был в то же время вовлечен. — Здравствуйте, здравствуйте. Это я. Я и в самом деле здесь. Фидорус метнул на меня сердитый взгляд. — Сомневаюсь, Эрик, — сказал он, — потому что если ты — это действительно ты, то явиться сюда захотел бы в последнюю очередь. Я заметил, что сделал полшага назад. — Я не… — выдавил я, чувствуя, что в животе у меня ворочается что\\u0002то твердое и тяжелое."