Двадцать два пролежал на полу дольше, чем простоял перед своим более низкорослым и более юным напарником.

Повыше, может? – Я не могу управлять своим ростом, – отрезала я, пытаясь вытянуться на лишнюю пару дюймов. Впрочем, это не помогло бы. Он нависал надо мной, и мне пришлось задрать подбородок, чтобы смотреть ему в глаза. Он рассмеялся, хотя я понятия не имела из-за чего. Что смешного в моем росте? Его громкий, искренний смех разнесся по залу, где успела воцариться тишина. Это был нездешний смех. И сам он был не из нашего числа, со своими пухлыми губами, которые ухмылялись в неподдельной радости. Собравшись уйти, я шагнула в сторону, но он поймал меня за руку. Несколько рибутов так и ахнули. Никто и никогда не прикасался ко мне. Никто даже не приближался, за исключением Эвер. – Не расслышал твоего имени, – сказал он и повернул мою руку так, чтобы рассмотреть надпись, не обращая внимания на дикость своего поступка. – Рен, – прочел он и отпустил меня. – А я Каллум. Приятно познакомиться. Я пошла к выходу и уже возле двери мрачно оглянулась на него. Как оценить это знакомство, я понятия не имела, но слово «приятно» здесь совершенно не годилось. День прибытия салаг был моим любимым днем. Утром, войдя с остальными тренерами в спортзал, я ощутила волнение. Я даже почти улыбнулась. Почти. Новички сидели посреди просторного помещения на сияющем деревянном полу возле нескольких черных матов. Когда мы вошли, они отвернулись от инструктора и посмотрели на нас, их лица были напряжены от страха. Похоже, никого еще не стошнило. – Не смотреть на них! – гаркнул Мэнни Сто девятнадцать. Мэнни отвечал за первые дни муштры. Он занимался этим дольше, чем находилась здесь я, и связано это было, по-моему, с тем, что он жалел об упущенной возможности хоть на минуту стать тренером. Все салаги уставились на Мэнни – кроме номера Двадцать два, который успел послать мне очередную нелепую улыбочку. У стены, за спиной Мэнни, выстроились медики КРВЧ, держа наготове свои планшеты и какие-то приборы, в которых я ничего не смыслила. Сегодня их было четверо – трое мужчин и одна женщина, все в неизменных белых лабораторных халатах. Врачи и ученые всегда приходили понаблюдать за новичками, а после уводили их на медицинские этажи зондировать и колоть. – Добро пожаловать в Розу, – произнес Мэнни, скрестив на груди руки и сдвинув брови, словно хотел напугать. Меня он не обманул ни сейчас, ни в мою бытность двенадцатилетней салагой. – Ваши тренеры заберут вас завтра, – продолжил Мэнни. – Сегодня они будут только наблюдать. Его голос гулко разнесся по залу. Это было огромное пустое помещение с грязными стенами – когда-то белыми, а теперь сплошь заляпанными кровью. Мэнни начал перечислять номера, указывая на салаг, чтобы нам было видно, кто есть кто. Высшим номером был Сто двадцать один – накачанный подросток старшего возраста, который, наверное, и человеком выглядел грозно. В корпорации были охочи до больших номеров. Я знала это не понаслышке. У моего организма было больше времени приспособиться к изменениям, поэтому я регенерировала и выздоравливала быстрее всех в филиале. Перезагрузка происходила лишь после полного прекращения жизнедеятельности. Мозг, сердце, легкие – все должно было отключиться, чтобы начался процесс. Я слышала, что проведенные после жизни минуты называли «отдыхом» – временем, за которое организм перестраивался, восстанавливался и готовился к дальнейшему. Чем дольше отдых, тем лучше рибут. В тот день все происходило как обычно. Мэнни разбил салаг на пары и велел драться, давая им шанс произвести на нас впечатление. Сто двадцать один быстро увлекся и за считаные минуты превратил своего партнера в кровавое месиво. Двадцать два пролежал на полу дольше, чем простоял перед своим более низкорослым и более юным напарником. Он был неуклюж и бестолково, без всякой пользы, совал всюду свои длинные руки-ноги. Двигался он как человек, словно вообще не перезагружался. Низшие номера выздоравливают медленнее, да и остаточных людских эмоций у них перебор. Когда люди впервые начали восставать из мертвых, они назвали это «чудом». Рибуты были спасением от вируса, который выкосил большую часть населения. Они были сильнее, проворнее и почти неуязвимы. Затем нас прозвали монстрами, когда выяснилось, что рибут переставал быть прежним человеком и превращался в его холодное, искаженное подобие. Люди отгородились от рибутов, повыгоняли их из домов и в конечном счете решили, что единственный выход – истребить их всех до единого. Рибуты дали отпор, но их было меньше, и войну они проиграли. Теперь мы стали рабами. Проект начался почти двадцать лет назад – вскоре после войны, когда в КРВЧ сообразили, что приспособить нас к труду гораздо выгоднее, чем просто уничтожать каждого воскресшего. Мы не болели, обходились меньшим количеством воды и пищи, чем люди, и у нас был более высокий болевой порог."