В отличие от людей рибуты не имели права на приватность.

Вдоль черного, без единого окна, челнока тянулся ряд небольших сидений. Я уселась на одно из них, откинулась назад и пристегнула ремни. Украдкой глянула на остальных рибутов, но все они по-прежнему скорбно взирали на Тома Сорок пять. Одна даже смахнула слезу, размазав по щеке грязь и кровь. Малые номера часто ревели. Наверное, Сорок пять тоже плакал. Чем меньше времени бываешь мертв до Перезагрузки, тем больше остается человечности. Я была мертва сто семьдесят восемь минут. Я не плакала. Леб прошел в носовую часть челнока, взялся за створку приоткрытой двери и заглянул внутрь. – Готовы, – объявил он офицеру-пилоту. Потом задвинул дверь, и я услышала, как щелкнули запоры. Леб скользнул на свое место, и мы взлетели. Я держала глаза закрытыми, пока челнок не вздрогнул, приземлившись. Рибуты молча выбрались на крышу. Я замыкала процессию, переборов настойчивое желание оглянуться на Сорок пять. Потом встала в строй, стянула черную рубашку-длиннорукавку, под которой была тонкая белая майка. Кожу обдало ночной прохладой, когда я швырнула рубашку через плечо, расставила ноги и развела руки, как будто хотела взлететь. Однажды я видела падение рибута. Раскинув руки, он прыгнул с крыши пятнадцатиэтажного здания, грянулся оземь и попытался подтянуть свое изломанное тело навстречу свободе. Он сумел проползти фута два, пока ему не всадили пулю в голову. Охранник – человек, пропахший дымом и потом, – быстро охлопал меня. Он с трудом сдерживал гримасу отвращения, и я отвернулась, чтобы смотреть не на него, а на пришибленные хибары трущоб. Охранники брезговали мной. Думаю, они бросали жребий. Он мотнул головой в сторону двери, вытирая руки о штаны, как будто надеялся стереть мертвечину. Не выйдет. Я пробовала. Охранник придержал дверь, и я скользнула внутрь. Верхние этажи здания предназначались для штабных офицеров; я сбежала вниз на несколько темных пролетов и остановилась на восьмом, где жили рибуты. Им разрешалось беспрепятственно посещать и те два этажа, что находились ниже, но там располагались в основном медицинские лаборатории, где я бывала редко. Нас время от времени изучали, но больше занимались исследованием заболеваний человека. Рибуты не болеют. Я показала штрихкод стоявшему возле двери охраннику, тот просканировал его и молча кивнул. Почти беззвучно ступая по бетонному полу, я пошла по коридору. Девушки из моего крыла либо спали, либо притворялись спящими. Я видела их через стеклянные стены. В отличие от людей рибуты не имели права на приватность. По две девушки в комнате на одинаковых кроватях, приставленных к стенам. Две личные тумбочки плюс один общий шкаф – мы называли это домом. Я остановилась перед своим отсеком и дождалась, когда охранник крикнет кому-то наверху, чтобы мне отворили. На ночь двери запирались, и только люди могли их открыть. Когда я вошла, Эвер сразу перевернулась на спину. В последние недели она плохо спала. Мне казалось, что она неизменно бодрствовала, когда я возвращалась с задания. Ее огромные зеленые глаза рибута сверкнули в полутьме, и она вскинула брови, молча спрашивая, как прошла миссия. Разговоры после отбоя были запрещены. Я выставила четыре пальца на одной руке и пять на другой. Она издала слабый вздох. На лице отразилось чувство, уже неведомое мне самой, и я отвернулась, чтобы распустить ремешок шлема. Я положила его на тумбочку вместе с камерой и коммуникатором. Затем сбросила одежду, быстро надела спортивный костюм – мне всегда было холодно – и улеглась в свою узенькую постель. Не в силах смотреть на искаженное унынием хорошенькое личико Эвер Пятьдесят шесть, я отвернулась к стене. Мне стало неуютно. Четыре года, с тринадцатилетнего возраста, мы делили одну комнату, но я так и не привыкла к ее человеческим излияниям чувств. Я закрыла глаза, но людские крики в голове не умолкали. Крики я ненавидела. Их крик был моим криком. Первым, что я запомнила, когда проснулась рибутом, был пронзительный визг, который отражался от стен и звенел у меня в ушах. Я еще подумала: «Что за идиотка так голосит?» Это была я. Это я вопила, как торчок на двухсуточной ломке. Позорище. Я всегда гордилась стойкостью в любой ситуации. Спокойствием – в случаях, когда взрослые сходили с ума."