Безногий дедушка сидел на даче до самых густых заморозков. Что ему в городе – кнопка у кровати, чтобы вызвать украдкой мелкого Серегу налить лишнюю, четвертую, заветную и запретную рюмочку, сидеть на своем ложе и смотреть бесконечно в телевизор «Горизонт» с его горизонтальным миром, думать о том, что ничего больше не будет, ни радости, ни открытий, а только телевизор и радующие и раздражающие внуки? Нет уж, лучше на даче до самого сизого носа. Холодно, промозгло, но бабушка одевает дедушку потеплее и вывозит на полянку у осиротевшего дома в окружении смиренно и беззаветно теряющих свои одежки кленов, березок, лип. Сначала белоснежная футболка с длинным рукавом, потом рубашка еще с нарядных времен, потом связанная бабушкой шерстяная кофта с серо-бело-бежевым эстонским стильным орнаментом, потом коричневый, еще военный, укороченный под отсутствующие ножки плащ, на голову кепка, на том, где были ножки – шерстяной клетчатый плед. Укутан и отправлен сидеть. Дедушка сидит долго, часами. Перед ним телевизор: осыпающаяся увядающая нежная природа, никого нет, все давно съехали, ничего не происходит, только явления – небо в одном куске мрачнеет, а в другом, прямо рядом, уже озаряется и светлеет, кроны меняют прически и мелирование, ветер прорежает листву и подгоняет конец. Воздух прореженный, все слышно и видно, как в трубе, кругом – эхо. Крикнула ворона, нелепо встрепенулся ошалевший петух, за забором из желто-красных, наглых кустов прошли, обсуждая грибной улов и погоду чужие родные люди. Куда-то готовятся лететь узкобедренным треугольником утки, вдаль. Все спокойно готовится к отходу, преображается. А дедушка сидит и часами смотрит на это, пока бабушка не выйдет поправить ему плед и сказать «Ну сто, Петровиц, самерз совсем, поехали домой».
«Я еще посижу».