Предлагаем вашему вниманию научно-фантастический рассказ
нашего автора Виктории Наумовой.
Пролог
Он стоял у края одной из нескольких ям, на дне которых лежали тела. Где-то сбоку от горизонта в пустой черноте горел аккреционный диск местного светила – черной дыры, хозяйки жалкой горстки оставшихся вне сингулярности астероидов. Сам астероид ХР69 был изрыт каньонами от метеоритов всех размеров. Так что тем, кто выжил, не нужно было долбить ямы в мертвой серой скале, они готовыми ждали своих постояльцев.
Ша-на лежала в третьей по счету. С ее телом за эти несколько лет ничего не произошло, после разрушения искусственной атмосферы все сохранилось в неизменном виде. Спасатели по одному выводили одетых в скафандры чудом выживших среди аммиачных паров жителей бункера, чтобы наконец доставить на пересадочные станции. Он медленно переводил взгляд с тела Ша-ны на удаляющихся спасенных колонистов.
– Ты их не суди, – тихо произнес старый пилот над его ухом. – Ты не знаешь, что творится в голове, когда вокруг тебя гибнет мир. С того спроси, кто устанавливал атмосферный купол с этой отравой. За каждого пусть ответит, умник. А с этих спроса нет.
– Но они же выжили. Они могли погибнуть, но выжили. В бункере был воздух. Вода. Еда. Время. Зачем они стали убивать своих? – ему казалось, что он говорит громко и четко. На самом деле пилот с трудом разбирал его слова, угадывая и додумывая половину.
– Они убивали, чтобы жить. А про время не знал никто… Тут живешь мгновениями, – пилот замолчал, вспомнив что-то свое, давно пережитое. – Не суди.
Через стекло скафандра были видны старые грустные глаза.
– Это твоя девушка? – снова заговорил пилот, глазами указав на расщелину.
– Нет, – он покачал головой. – Просто друг. Просто…
Он повернулся и пошел от ямы с телами Ша-ны и других людей, которые были немного не люди. И их выкинули в ядовитый мир снаружи. Выкинули такие же как они, пострадавшие, обессиленные, утерявшие почву под ногами и воздух в легких, товарищи. Просто составив свой список, кого брать в расчет.
Она была просто друг. А он просто ей обещал. Все очень просто. И вот они, лежат. Здесь, на другом конце мира. А он идет, летит, думает. Это было странное ощущение. Странное и липкое. Он много лет пытался отделаться от него, но все не удавалось. Так же не удавалось, как и телам в ямах на ХР69 развеяться по ветру галактик.
1.
Все складывалось великолепно. Платон выпрямился и подставил лицо ветру. Невысокий, кряжистый, он широко расставил ноги, пытаясь уловить устойчивое положение тела. Белый парусный болид нес его по волнам на бешеной скорости, едва касаясь поверхности. Платон щурился на яркий свет и улыбался, отчего его круглое лицо покрывалось тысячей мелких морщинок.
Здесь, на Джильде, он не переставал удивляться, насколько же малейший оттенок может изменить целиком восприятие пространства. Казалось бы, все то же небо: высокое, безграничное, дневное, но не в лазорево-голубых тонах, а в прозрачном фиолете. И все, ты больше не на Земле. И ветер, несущийся тебе в лицо, и волна под скоростным парусником – все незнакомое, другое.
Платон любил Джильду. Из всех планет, которые ему приходилось приспосабливать к человеческому бытию, эта была самая милая, самая нежная. Легкая рыжая девочка, вся, до самой макушки, поросшая шелковистым рыжеватым кустарником, мягко стелющимся под ногами идущего. Ни одного растения выше колена на всей планете. Вернее, на той ее части, где была изрытая мелкими извилистыми ручейками с пресной водой суша. Такой естественной симметрии он действительно еще не встречал. Платон иногда силился припомнить точное количество планет, на которых работал, но так ни разу и не составил полного списка. Мысль, перетекая из одной галактики в другую, цеплялась за тысячи подробностей, ассоциаций и убегала от подсчетов. Но в одном он был уверен: не было ни одной настолько ровной планеты. Ровной во всех смыслах этого слова. Не было гор и долин, пустынь и джунглей, секвой до неба и болот. Ровный слой красноватой поросли по половине планеты. И ровно же половина планеты – океан. До смешного, хоть линейкой отмеряй. Края выступающих в воду скал округлились, сгладились за тысячелетия прибоя, и из космоса казалось, что Создатель провел безупречную линию, разделив свою любимицу пополам. Только на самом «северном» полюсе идеальная ровность перетекала в высокий холм, напоминающий своей формой сосок девственницы. И там, на этом возвышении, искрился голубовато-фиолетовый снег.
Кругленькая, ровненькая, рыженькая и гладенькая – прелестное дитя, переливающееся под светом двух белых карликов. Джильда вращалась вокруг одного из них, чуть более крупного и горячего, дающего жизнь золотистым сиянием, второй же находился на почтительном расстоянии и уступал первому и по размеру, и по температуре. Но только благодаря ему на обратной стороне Джильды, повернутой к основной звезде всегда только одной стороной, могла тлеть жизнь. Скользящий серебряный луч второй звезды не давал льду навечно сковать спину планеты. Колонисты даже не пробовали осваивать этот мир, но не отрицали возможность существования там своей, особенной жизни.
Вращаясь неторопливо, Джильда делала один оборот вокруг своей звезды за полтора земных года, смена же дня и ночи была намного медленнее земных. Ночь на планете длилась почти месяц по исчислению колонистов, день же был еще длиннее, и приближался по продолжительности двум полным земным месяцам. Это создавало некоторые трудности для вновь прибывших, но, как известно, человек ко всему привыкает. Люди начали было осваиваться в новом мире, но это были далеко не все сюрпризы. Вскоре выяснилось, что вода в океане – смертельно опасное химическое соединение. Что под шелковистым слоем поросли метра на два вглубь уходят скальные породы, и только под ними тот заветный слой почвы, в который можно воткнуть пронесенный с Земли сквозь вечность световых лет росток. И что едва на первый взгляд ощутимая разреженность воздуха смертельна для человека. Уже через полгода из пары сотен поселенцев осталось семьдесят человек. Тогда Платон и появился на Джильде.
***
Продолжение
Фото на заставке из свободного источника
