Найти в Дзене

Созерцание активно только как сущностно радикальное - по словам Гегеля...

Попытаться перечислить результаты политики с самого ее начала, значит устранить саму политику, которая всегда выходит за
рамки своего определения в терминах программ и задач. Итог политической акции, говорит Вебер, «совершенно не соответствует
ее первоначальному смыслу», и с этим согласился бы Аристотель.
Phronesis, говорит он, это «доблесть, а не искусство», имея в виду,
что оно вмещает в себя не научную способность открывать неизменные истины или «узнавать о вещах, что они необходимо таковы»,
но подразумевает принцип ненамеренной активной вовлеченности в мир, принцип, который требует, чтобы созерцание как модус
интеллектуального контакта с миром было понято как сущностно
активное.
Созерцание активно только как сущностно радикальное, - по
словам Гегеля, только если оно поднимает себя в попытке выйти
за пределы своего непосредственного существования; это значит,
только если оно противостоит миру, если оно готово разрушить мир,
если оно способно возвыситься над своим интересом в «вещах,

Попытаться перечислить результаты политики с самого ее начала, значит устранить саму политику, которая всегда выходит за
рамки своего определения в терминах программ и задач. Итог политической акции, говорит Вебер, «совершенно не соответствует
ее первоначальному смыслу», и с этим согласился бы Аристотель.
Phronesis, говорит он, это «доблесть, а не искусство», имея в виду,
что оно вмещает в себя не научную способность открывать неизменные истины или «узнавать о вещах, что они необходимо таковы»,
но подразумевает принцип ненамеренной активной вовлеченности в мир, принцип, который требует, чтобы созерцание как модус
интеллектуального контакта с миром было понято как сущностно
активное.
Созерцание активно только как сущностно радикальное, - по
словам Гегеля, только если оно поднимает себя в попытке выйти
за пределы своего непосредственного существования; это значит,
только если оно противостоит миру, если оно готово разрушить мир,
если оно способно возвыситься над своим интересом в «вещах, каковы они есть» во имя благ, которые еще не сформулированы и не
осознаны. Политическая теория постмодерна, уступая разрушению
«онтологического статуса метанарративов», отказывается от этой
политической ответственности. Шанталь Муфф пишет: «Признание, что никто не может найти конечное рациональное основание
для любой системы ценностей, не значит, что следует считать все
взгляды равнозначными». И в доказательство она цитирует Ричарда Рорти: «настоящее разногласие не между людьми, которые думают, что один взгляд так же хорош, как любой другой, и людьми,
думающими иначе. Оно между людьми, которые думают, что наша
культура, наши цели и институты не могут поддерживаться иначе
как благодаря дискуссии, и теми, кто все еще полагается на другие
способы их поддержания»31. Постановить, что культурные «институты» могут быть поддерживаемы лишь благодаря «дискуссиям», как и утверждать, что у политики нет иной цели, кроме как удовольствие и сохранение собственного превосходства, - это самоубийственное, метафизическое предположение, не имеющее отношения к политике. Политика - это не о легитимации существующих
культурных институтов; это и не техническая операция, связанная
с выполнением задач неэффективно или компетентно. С другой
стороны, взгляд на разум, какой свойственен мне здесь, как на сущностный риск - взгляд на созерцание как на сущностно активное
также означает не считаться с возможностью, что кто-то может быть
способен определить цель политической акции как таковой - что
включит в себя и определение политики как цели в себе.
Понимание, говорит Арендт, это другой перевод phronesis, означающий «взвешивать и осознанно носить тот груз, которым наградил нас наш век, - не отрицая его существования, но и не размякая
под его весом. Понимание, коротко говоря, означает непреднамеренную предупредительную готовность встретить лицом и противостоять реальности - какой бы она ни была»32. Следующее утверждение,
вероятно «нереалистическое», должно остаться в чести - надеюсь,
что это верно и для всей книги в целом. Если «глубина» противоположна не энергии и политике, но метафизике и инерции; если
аутентичность и намеренность неотделимы от своих эффектов и результатов; если радикализм рассмотрен почти как цель в себе; если
стремление низвергнуть «мир, каков он есть» становится основополагающим принципом политического действия; если риск считается sine qua поп всякого действия, достойного этого имени, - тогда
общество будет таким, в котором политика уважаема, эффективна
и волнительна, воплощает собой одновременную крайность энергии и глубины; фетишизация аутентичности тогда будет оставлена
в историческом прошлом; а цинизм, меланхолическое состояние
«просвещенного ложного сознания», станет редким и устаревшим
расстройством, ассоциирующимся с ушедшей эпохой политических
метафизиков.