Приделал к нему веревки и носил на спине, перетаскивал с грузовиков на поезд, из одного лагеря в другой, где ждали своей участи

Привезенный из Германии чемодан Штефан не открывал почти три месяца. Приделал к нему веревки и носил на спине, перетаскивал с грузовиков на поезд, из одного лагеря в другой, где ждали своей участи такие же бродяги. На пристани Дувра Джордж не спросил, что в чемодане. Штефан заранее решил соврать и даже занервничал, когда врать не пришлось. Вытаскивая из чемодана холст, Штефан постарался, чтобы Элизабет ничего не увидела, — еще подумает, что он ненормальный, рухлядь из Германии притащил. Когда-нибудь он все выбросит — вантуз Хеде, деревянной ручкой которого она мешала белье в большом котле, кастрюлю, диванную подушку из гостиной, часы без минутной стрелки, жестянку с пуговицами, французское охотничье ружье, найденное в развалинах отцовского кабинета. Штефан рылся в руинах своего дома и вытаскивал все более-менее ценное для менял, но в итоге ничего не отдал. В чемодане лежала сестренкина чашка с двумя ручками и медведями по верхнему краю. Мать хранила ее на туалетном столике. Штефана глупая сентиментальность раздражала: зачем эти ненужные безделушки? Под обломками дома чашка нашлась целой, а в Англию приехала расколотой на три части: он плохо ее упаковал. Чемодан был полон таких сломанных, грязных, дорогих его сердцу сокровищ. Окно было открыто, и с улицы доносились голоса, звонкие в прохладном воздухе. Тетина семья ждет, что сегодня утром он спустится к ним. Скоро он так и сделает. Он почти готов. Штефан застыл у раскрытого чемодана. Ему кажется или сокровища впрямь источают затхлый жар? Штефан нащупал кусочек заплесневелой кожи, поднес к носу и закрыл глаза, чтобы запах разбудил воспоминания. Память рисует четкие картинки: вот мальчик взбирается на гору строительного мусора и роется в обломках. Среди кусков кладки попадаются глубокие пустоты, в одной из них рука упирается во что-то жесткое и волосатое. Мальчик замирает от ужаса, но секундой позже расшвыривает деревянные обломки и куски бетона. Страх смешивается с надеждой, абсурдно глупой, живых ведь не осталось, но вдруг он только что коснулся маминых волос? Он нашел ее, нашел! Сейчас мама выберется из-под руин и стряхнет с платья мусор. Скажет, что ему пора сменить рубашку и вымыть руки. Она улыбнется и погладит его по щеке. Мальчик нашел собаку, раздавленную потолочной балкой. Это волкодав садовника, в последний раз мальчик видел его неуклюжим щенком с огромными лапами. Щенок, как все дети, считал себя новым началом. Он был неугасающей надеждой. Безмятежным прошлым. Труп пса как будто из папье-маше. Кажется, бедняга никогда не шевелился. А ведь разбито лишь полголовы, лапы все такие же мощные, а одно бархатное ухо вывернуто, как во сне. «Это только собака», — говорит разум мальчика. Сердце молчит. Мальчик снимает с пса ошейник, надевает себе и, когда над городом встает багровое солнце, хоронит волкодава в мамином саду, где среди пепла, сажи и свежих следов танковых гусениц цветут призрачные цветы. Мальчик нюхает землю и находит чистый, первозданный запах червей, который возвращает в давние времена, когда такой ночи не могло быть. Запах земли несет с собой плач, для которого нет человеческих слов. Мальчик стряхивает с шерсти мусор, поднимает морду навстречу ветру и на растаявшую в небе луну воет о крови и одиночестве. — Прекрати! — кричат люди, живущие в развалинах напротив. — Мальчишка Ландау спятил, совсем как его английская Mutti , — говорят они друг другу и швыряют в него камни. Мальчик ничего не чувствует. Теперь он только звук, песнь призрака собаки. Оглушительное карканье заставило Штефана открыть глаза. Он держал в руках ошейник волкодава, а за окном в небо взмывала стая ворон — они толкались, точно пьяные. Вдали расплывались заснеженные вершины йоркширских холмов. Погожее утро, играет радио, ему подпевает девушка. Мягкие, тягучие гласные понравились Штефану, такого выговора он еще не слышал. На берегу озера стояла Кристина. Скрестив руки на груди, она лениво макала в воду носок туфли. Рядом на корточках сидела маленькая Мод — ни дать ни взять желтая лягушка. Яркое солнце согрело лицо Штефана, и он надел ошейник. Через минуту — а может, через пять или десять — вытащил из чемодана ружье. Длинное и изящное, оно не шло ни в какое сравнение с грубыми уродцами, из которых он стрелял по врагу. Полированную ложу украшали цветы и переплетенные ленты из перламутра и серебра.