В борьбе за возвращение «культуры » в советскую Россию инициатива часто исходила от видных интеллектуалов

В борьбе за возвращение «культуры » в советскую Россию
инициатива часто исходила от видных интеллектуалов. Как мы
уже видели в предыдущей главе, Жолтовский — ведущий архи
тектор начала 1930-х годов — перевел Палладио на русский язык
по собственной инициативе1, но теория Палладио стала очень
влиятельной и «палладианская вилла» Жолтовского изначально
функционировала как официальная модель (соцреалистической!)
архитектуры. Таким образом, Жолтовский установил определен
ную форму «прекрасного» в своей сфере деятельности — форму,
которая в то же время перекликалась с требованиями Кагановича
или Сталина.
В случае писательской интеллигенции и ведущих представи
телей «марксистско-ленинской эстетики» существовало явное
стремление к большей независимости. Характерно, что многие из
них добивались — а некоторые и добились — физической обособленности, которая облегчала эту задачу. Писательница Мариэтта
Шагинян предлагала построить за пределами Москвы литературный городок, где разместились бы писатели и работающие с ними
издательства. Предложение так и не было реализовано, хотя было
построено Переделкино, дачный поселок писателей под Москвой —
идиллический приют для избранных. Там они жили почти как
дворяне в своих небольших поместьях. И Сталин, и Горький были
против создания отдельного писательского поселка, что не помешало его построить1 2. Как часто жаловались советскому руководств}
сотрудники органов госбезопасности, писатели демонстрировали чрезмерную независимость, встречаясь на этих дачах и предаваясь
там своим литературным фантазиям1. А в 1936 году было объявлено о возведении огромного нового здания для Института
мировой литературы (И М ЛИ ) (еще одно свидетельство статуса
литературы) — одной из вершин престижного архитектурного
треугольника, наряду с Дворцом Советов и Комиссариатом тяжелой
промышленности1 2.
В этот период, по мере того как сталинская культурная политика
уходила от сугубо прагматических и исключительно «материалистических» установок, восстанавливают свои позиции гуманитарные науки. В 1920-х годах, в рамках непрерывной реорганизации
университетов, гуманитарные программы были либо отменены,
либо приобрели социологическую, политическую и экономическую
ориентацию. Теперь же культура не столько подчинялась марксизму,
сколько вступила в союз с ним: гуманитарные дисциплины возродились и даже обрели особый статус. Характерно, что в 1934 году
Коммунистическая академия была ликвидирована, войдя в состав
Академии наук.
Образцовой организацией данного периода служит Институт
философии, литературы и истории (ИФЛИ). Основанный в переломном 1931 году, когда ИФЛИ отделился от Московского университета,
он объединил дисциплины, которым предстояло сыграть решающую
роль в «написании города» (в их число входила и история искусства — как одно из отделений исторического факультета). Институт
пользовался значительной степенью автономии: с 1934 года он располагался на окраине столицы, в Сокольниках, что обеспечивало ему
определенную независимость.
В то время это был очень модный институт; поступить в него
было трудно, и учились в нем в основном представители элиты3.
При этом он был последовательно марксистским, в отличие от аналогичных полуавтономных институций 1920-х годов с серьезными научными программами — таких, как Государственная академия
художественных наук (ГАХН) в Москве или Государственный институт истории искусств (ГИ И И) в Ленинграде, где также изучались литература, философия и история искусства, но в основном
вне системы марксизма (оба института были «вычищены» в период
культурной революции: ГАХН был закрыт, а ГИ И И подвергся
большевизации)1.
Штудирование трудов классиков марксизма (особенно «Капитала») сочеталось в ИФЛИ с глубоким изучением культуры, особенно
литературы и философии эпохи Античности, Ренессанса и Нового
времени, а также русской национальной традиции (среди выпускников института мы находим и Александра Солженицына, который
учился там заочно, и Владимира Семичастного — будущего главу
КГБ). Профессора в своих лекциях подчеркивали «самоопределяю
щуюся природу человеческих сил и способностей, которая в работах
Карла Маркса и других авторов становится антропологическим основанием революционной оппозиции буржуазной утилитарности»1 2.
Другими словами, «утилитарность» как ценность отвергалась во
имя более гуманистического понимания марксизма (что вообще
характерно для марксистов, опирающихся на авторитет «Экономи
ческо-философских рукописей»). И поскольку лекторы выступали
против чистой «утилитарности», они ставили в пример Ренессанс,
описывая его как эпоху «красоты» и «гуманизма» — ценностей,
многочисленные похвалы которым они могли найти у раннего Маркса. Их студенты чутко реагировали на это: на лекциях о Ренессансе
аудитории были всегда полными3.