Разговаривая с «главным идеологом медведизма» Игорем Юргенсом, поймал себя на мысли, что в такого рода диалогах подача и манера важнее сути. Когда твой визави упакован в толстые регалии, ты скорее допустишь собственную неосведомленность, нежели заподозришь собеседника в тотальной некомпетентности. Если вещи излагаются безапелляционно, уверенно и где-то даже снисходительно, то невольно ищешь оправдание озвученным неточностям и отсутствию логики.
– Достаточно много есть информации в сети о вашем отце, а о матери сказано только то, что она преподавала музыку. Где она преподавала?
– Школа имени Дунаевского. Ну, это средняя школа, но это своего рода подготовка для Гнесинской и других.
– А какие отношения с музыкой у вас?
– Ой, она меня пыталась начать учить сама раза три-четыре. Но сапожник без сапог, видимо. Слух был, а желания учиться – даже сольфеджио – не было.
Футбол как-то более привлекателен оказался. И сейчас даже немножечко играю, да. Но уже в своей возрастной группе. В «Лужниках» есть такая группа, так скажем, людей в возрасте. Которые все-таки продолжают двигаться. Это очень симпатично.
– Болеете за кого?
– Вы знаете, я всю жизнь болел за «Торпедо». Потому что пришел я в сознательный возраст болельщика тогда, когда за этот клуб играли Стрельцов, Воронин; они сделали так называемый «золотой дубль» торпедовский. И это была конечно лучшая команда и страны. А Стрельцов, наверное, если бы не его трагедия, наверное, был бы лучший футболист мира. И, собственно, оглядываясь назад, смотря кадры игры таких мастеров как Пеле, Стрельцов, Горевич, и даже сравнивая с нынешними, у которых совершенно другая скорость, реакция и все остальное, тем не менее, нельзя не признать: игровое мышление Стрельцова было гениально.
***
Эдуард Стрельцов в 18 лет стал лучшим бомбардиром чемпионата СССР, а в 19 — Олимпийским чемпионом. Но уже в 20 – незадолго до начала чемпионата мира – был арестован за изнасилование девушки на подмосковной даче лётчика Эдуарда Караханова. Глава государства Никита Хрущёв, приказал легендарного футболиста приговорить к максимуму, хотя обстоятельства того дела были более чем сомнительны. Говорили, что спортсмен попал в немилость после отказа взять в жены дочь хрущевской фаворитки Екатерины Фурцевой.
– Вы с родителями были единомышленниками во всем, что касается, ну, скажем так, политических моментов, потому что в Советском Союзе ведь было по-разному…
– Знаете, политика того времени была совсем другая. Мама ей не интересовалась. Она все-таки ветеран труда, ветеран войны, трудилась в Баку, там, где они жили, в тылу. И военная тематика, а именно верность Родине, «враг на пороге» – вот это сохранялось всегда, но без политизации. Отец, будучи человеком политизированным, безусловно, менял оценки действительности. Самый крупный сдвиг – это конечно все, связанное с десталинизацией, когда он был разочарован.
– Разочарован десталинизацией или Сталин его разочаровал?
– Разочарован тем, как была представлена история, связанная с правдой о большевизме. Это же большой слом, когда ты живешь, ну, до его 40 с лишним лет, в полном понимании и вере в то, что и вожди чисты, и все, что делалось, это во благо. А потом открываются детали, о которых мы не знали. Хотя у нас были родственники репрессированные по его линии. Но это не воспринималось как несправедливость; какой-то «комплекс шведского заложника».
Потому что, ну, та же Полина Жемчужина-Молотова, выйдя из лагеря, говорила, что несправедливость неких следователей это одно, а Сталин – великий все равно.
Тем не менее, говорить о том, что мы были единомышленниками или разномыслящими людьми нельзя. Да и мне было всего 17, когда он умер.
Основная доктрина, если хотите, социальной справедливости, которой характеризовался «правильный социализм», без бюрократических и остальных вещей, – не подвергалась мною сомнению.
Тем более, что после университета я попал в профсоюзы.
И, к счастью к своему, в международные отношения этих профсоюзов. А это означало общение с теми за рубежом, кто всегда стоит на стороне социальной справедливости, говорит о братстве, пролетарском интернационализме, и сейчас продолжает так действовать в рабочем и профсоюзном движении, Запада в частности, да и Востока.
И в этом смысле я жил в некоторой другой среде. Разномыслие и лицемерие властей, которые занимались внутренними делами, микшировалось во многом тем, что я общался с теми, кто верит в свое дело даже в условиях капитализма и совершенно другого, потребительского общества. Это феномен, который поддерживал во многом веру в то, что ты делаешь правильное дело.