Ближе к концу романа герой совершает поездку в Москву из провинциальной глубинки

Иглтон далее доказывает, что философы конца XVIII — начала
X IX века, хотя очевидный фокус их интересов был эстетическим,
прямо или косвенно поднимали следующий вопрос: «как решить
старую проблему, которая состоит в том, что если человек или
целое общество руководствуются чистым разумом и совершенно
абстрактными принципами», то фактическая реальность, частные
вещи, «чувственный» опыт1 и сама история «ускользают сквозь
ячейки концептуально-дискурсивной сети, оставляя нас с пустыми
руками». Кант, по утверждению Иглтона, полагал, что «основной
связующей силой буржуазного общественного порядка, в отличие от
принудительного аппарата абсолютизма, будут благорасположенность,
добрые намерения, чувства и привязанности. А это все равно что
сказать, что власть при таком порядке эстетизируется». «Власть, —
продолжает Иглтон, — вписана теперь в детали субъективного опыта,
и раскол между абстрактным долгом и приятной склонностью, соответственно, устраняется <...> Новый субъект, обретающий свободу
в необходимости, своим образцом имеет эстетический объект».
Однако в своем советском варианте «просвещение» было не только идеалом, но и санкцией, настоящим мандатом, используемым для
оправдания крайних мер. Как и само Просвещение, сталинистский
взгляд на мир отличался явными манихейскими чертами. В конце
концов, свет всегда предполагает существование тьмы, которую ему
предстоит развеять. В этом духе могут быть истолкованы и печально
известные чистки 1930-х годов. Но и Просвещение, пусть далеко
не столь «грозное», все же не было невинным в этом плане.
Однако у этого манихейства есть и не столь мрачная сторона.
Многие мыслители Просвещения полагали, что противоядием от
«невежества» служит точное, научное знание, полученное благодаря
применению рациональных методов. Некоторые из этих мыслителей
(Дидро, Линней) испытывали страсть к классификации и к организации институций, рассчитанных на сбор, упорядочение и распространение культуры и знания (таких, как энциклопедии, музеи
и библиотеки), в СС С Р дошедшую до того, что Режи Дебре
квалифицирует как «академизм, музееманию и общий нафталиновый
душок, пропитывающий советское общество».
Важное отличие между идеологий сталинских 1930-х годов с их
стремлением построить «новую Москву» и идеологией Просвещения состоит в том, что Просвещение делало акцент на индивидуальном суждении, место которого в сталинскую эпоху занял «научный
социализм», отличавшийся более «коллективным» и доктринерским
характером. То, что философы и другие представители культуры
Просвещения часто ценили превыше всего, а именно «критическое
мышление» и развитие в себе утонченной чувственности, кажется
прямой противоположностью того типа ментальности, который нашел выражение в «новой Москве». Кант в своей концепции Просвещения подчеркивает, что отдельному человеку следует выйти из-под
руководства своих «опекунов» и научиться свободно пользоваться
своим разумом. Сталинская политическая культура, отрицавшая «отважный скептицизм», столь ценимый Просвещением, предстает как
антагонист ключевых просвещенческих ценностей. Однако в сталинистском дискурсе 1930-х годов «Просвещение»
прочно ассоциировалось с ценностями политического истеблишмента, символом которых служила Москва как пространство воплощенного идеала. Соответственно, в соцреалистических романах
этого десятилетия (и еще более откровенно .в некоторых фильмах)
движение героя к политической сознательности коррелирует с его
движением в пространстве, что составляет необходимую часть ритуала самообретения. Ближе к концу романа герой совершает поездку
в Москву из провинциальной глубинки, где он живет.
Москва выступает здесь идеальным городом, средоточием достигнутого социализма, герой же — эмиссаром, связывающим
Москву с несовершенным пространством провинции. Его визит
в столицу намекает, что С С С Р идет по пути, цель которого — коммунизм. Следовательно, только герой и его наставники — то есть те,
кто достиг высокого уровня сознательности, — могут осуществить
пространственное перемещение, чтобы увидеть Москву или Сталина. Москва ослепляет героя (часто она изображается как сияющая
белизной), который, однако, не может в ней остаться. Он должен
вернуться в свой провинциальный мир, на периферию. Подобно
своим согражданам, он все еще пребывает в состоянии становления, хотя и представляет их в идеализированной форме. Ему не
суждено достичь уровня самой «Москвы ». Время и пространство
переплетаются в хронотопе прогресса. Москва остается закрытым,
утопическим пространством: как и в классических утопиях, только
избранные посредники и эмиссары способны проникнуть сквозь ее
прочные границы.