Наткнулась недавно на интересный отрывок из интервью с Владимиром Гуриевым:
«Для меня XIX век в русской литературе – это какой-то магический период, когда невероятные совершенно люди оказались в одно и то же время в одном и том же месте, были знакомы друг с другом, дружили, ненавидели, завидовали – и для меня вся эта история вокруг, собственно, литературы, гораздо интереснее, чем то, что они написали».
Мне вот тоже не так интересно читать классиков, чем - о классиках. Особенно через призму чужого мнения.
Какими они были людьми? Какое впечатление производили? Как выглядели? Что думали? О чем говорили? И, наконец, где грань между их творчеством и их жизнью?
Сложно представить, к примеру, Льва Толстого, неумело подражающего зяблику, или Есенина на аттракционах в берлинском Луна-парке … Однако это же было - и все эти детали «повседневной» какой-то жизни пробуждают во мне дикое любопытство.
В общем, мы нашли друг друга – сборник воспоминаний Максима Горького и я…
Несмотря на то, что отношение к Горькому сложное и противоречивое, - и при его жизни, кстати, и сейчас, - однако надо отдать должное, пишет он изумительно. И, - главное, - не о том, что принято писать в биографиях, о славе, достижениях, труде, и т.д. – а о каких-то мелких бытовых деталях, которые, как мне кажется, дают гораздо более полное представление о том, какими его знаменитые современники были людьми, чем просто перечисление фактов их биографий.
Настоятельно рекомендую – найдите этот сборник очерков – он не так давно вышел в издательстве АСТ (серия «Эксклюзивная классика»).
О Льве Николаевиче Толстом
И перед глазами возникают эти руки – большие, старческие, узловатые, но почему-то беспокойные… руки творца, художника и мастера.
«Такими руками можно делать все. Иногда, разговаривая, он шевелит пальцами, постепенно сжимает их в кулак, потом вдруг раскроет его и одновременно произнесет хорошее, полновесное слово. Он похож на бога, не на Саваофа или олимпийца, а на этакого русского бога, который «сидит на кленовом престоле под золотой липой» и хотя не очень величествен, но, может быть, хитрей всех других богов.»
Пока вы внезапно открываете себе Льва Николаевича совершенно с другой стороны, давайте остановимся на некоторых сухих фактах.
Толстой – уже при жизни был фигурой, живым классиком, с собственной философией – религией, если быть точнее, - которую он активно претворял в жизнь. И Горький во время своих юношеских метаний на какое-то время этой философии пытался следовать.
Они познакомились в Хамовниках в январе 1900 года, произвели друг на друга приятное впечатление, и между ними быстро установились дружеские отношения. Через два года оба писателя какое-то время провели в Крыму (вместе с Чеховым, кстати), и именно воспоминания об этом периоде Горький и воссоздает в своих очерках.
Мне нравится критическая оценка Горького, он подмечает такие детали, которые вряд ли можно найти где-то еще. Можно соглашаться, можно – нет, но это в любом случае дико интересно и где-то неожиданно.
К примеру, что Толстой прекрасно понимает, что его религия – рассудочная, ей не хватает веры. Он желал бы сделать свои мысли весомее – не для других, нет, вероятно, для себя. И временами сокрушается, что его жизнь – не жизнь «страстотерпца». Ибо это путь к вере безусловной?
«Что значит – знать? Вот, я знаю, что я – Толстой, писатель, у меня – жена, дети, седые волосы, некрасивое лицо, борода, – все это пишут в паспортах. А о душе в паспортах не пишут, о душе я знаю одно: душа хочет близости к богу. А что такое – бог? То, частица чего есть моя душа. Вот и все. Кто научился размышлять, тому трудно веровать, а жить в боге можно только верой.»
Или вот еще:
«Меня всегда отталкивало от него это упорное, деспотическое стремление превратить жизнь графа Льва Николаевича Толстого в «житие иже во святых отца нашего блаженного болярина Льва».
Он всегда весьма расхваливал бессмертие по ту сторону жизни, но больше оно нравится ему – по эту сторону. Писатель национальный в самом истинном значении этого понятия, он воплотил в огромной душе своей все недостатки нации, все увечья, нанесенные нам пытками истории нашей…»
И еще:
«Удивляться ему – никогда не устаешь, но все-таки трудно видеть его часто, и я бы не мог жить с ним в одном доме, не говорю уже – в одной комнате. Это – как в пустыне, где все сожжено солнцем, а само солнце тоже догорает, угрожая бесконечной темной ночью.»
И тут же Горький объясняет причину этого чувства – беспричинного раздражения, которое вызывал в нем Толстой:
«Он часто казался мне человеком непоколебимо – в глубине души своей – равнодушным к людям, он есть настолько выше, мощнее их, что они все кажутся ему подобными мошкам, а суета их – смешной и жалкой. Он слишком далеко ушел от них в некую пустыню и там, с величайшим напряжением всех сил духа своего, одиноко всматривается в «самое главное» – в смерть.»
И тем не менее, как бы ни были различны их взгляды, для Горького Толстой – это очень важная фигура. Он часто сравнивает его с языческим богом, волхвом, в котором есть что-то не от мира, сверхъестественное… богатырь Святогор, который слишком велик для земли.
Об Антоне Павловиче Чехове
Помните, я как-то писала, что во всех вещах Чехова, что я читала, - это чувствуется – усталость от людей и жизни вообще? Что он любит людей, словно нерадивых детей, и одновременно ненавидит.
При этом, опиралась я только на его текст… И мне все казалось, что я теряю какую-то часть паззла, потому что творчество – не есть все о его авторе.
«Порою же казалось мне, что в его отношении к людям было чувство какой-то безнадежности, близкое к холодному, тихому отчаянию», - пишет Горький. И я думаю: «Да! Именно так».
Это противоречие мне никак не удается уложить в голове. Почему с одной стороны открытое презрение и неприятие всего мелочного и пошлого, а с другой – вера в хорошее в людях, сострадание и уважение? Почему он видит смешное там, где я, к примеру, не вижу?
«О своих пьесах», - пишет Горький. - Он говорил как о «веселых» и, кажется, был искренно уверен, что пишет именно «веселые пьесы».
С одной стороны – скромный, деликатный, мягкий человек с несколько мрачным чувством юмора:
«Хороши у него бывали глаза, когда он смеялся, – какие-то женски ласковые и нежно мягкие. И смех его, почти беззвучный, был как-то особенно хорош. Смеясь, он именно наслаждался смехом, ликовал; я не знаю, кто бы еще мог смеяться так – скажу – «духовно».»
А с другой – он неожиданно становится желчным, саркастичным и даже жестоким (причем, он не замечает этой жестокости):
«В его серых, грустных глазах почти всегда мягко искрилась тонкая насмешка, но порою эти глаза становились холодны, остры и жестки… Болезнь иногда вызывала у него настроение ипохондрика и даже мизантропа. В такие дни он бывал капризен в суждениях своих и тяжел в отношении к людям.»
Горький приводит забавное наблюдение: с каждым новым знакомым Чехов находил общий язык. С барышнями беседовал о мармеладе, с прокурорами – о рыбалке. При этом прекрасно понимая, что они чувствуют себя скованно, словно перед строгим учителем, - потому что не дотягивают до него, поэтому он снисходительно опускался до них… Есть в этом тонкая ирония, да.
О Сергее Есенине
Горький встречался с Есениным дважды.
Знакомство произошло в Петербурге в 1914 году, и Есенин, по воспоминаниям Горького, напоминал скромного мальчика, потерявшегося в большом городе. «Неяркий», чистенький белокурый паренек как-то не вязался в его сознании с «размашистыми», «удивительно сердечными» стихами.
Мне кажется, впечатление это было обманчивым. Есенин был к месту везде, где появлялся – он вписывался в абсолютно любое общество – от босяков до творческой интеллигенции, - просто в силу природного обаяния.
Иначе как-то сложно представить, чтобы «скромный» мальчик с «бандитами жарил спирт».
Повторно они встретятся шесть лет спустя, и эта встреча оставит у Горького тяжелое впечатление.
«От кудрявого, игрушечного мальчика остались только очень ясные глаза, да и они как будто выгорели на каком-то слишком ярком солнце. Беспокойный взгляд их скользил по лицам людей изменчиво, то вызывающе и пренебрежительно, то вдруг неуверенно, смущенно и недоверчиво. Мне показалось, что, в общем, он настроен недружелюбно к людям.»
Был он, кстати, со своей третьей - ? женой – Айседорой Дункан. О ней Горький отзывается не так лестно:
«Эта знаменитая женщина, прославленная тысячами эстетов Европы, тонких ценителей пластики, рядом с маленьким, как подросток, изумительным рязанским поэтом, являлась совершеннейшим олицетворением всего, что ему было не нужно.»
Я помню, как несколько лет назад я слушала, как Есенин читает свои стихи. Честно скажу, слушать его было тяжело. Его манера – несколько картинная – казалась мне неуместной.
И тот же отрывок, кстати, слушал в свое время и Горький, - правда, вживую, - и с его слов, я просто «не просекла фишку», как сейчас сказали бы. Однако, очень интересный эффект:
«Есенина попросили читать. Он охотно согласился, встал и начал монолог Хлопуши. Вначале трагические выкрики каторжника показались театральными. Но вскоре я почувствовал, что Есенин читает потрясающе, и слушать его стало тяжело до слез. Я не могу назвать его чтение артистическим, искусным и так далее, все эти эпитеты ничего не говорят о характере чтения. Голос поэта звучал несколько хрипло, крикливо, надрывно, и это как нельзя более резко подчеркивало каменные слова Хлопуши.»
Мне вдруг вспомнились слова Джулии Кэмерон. Она пишет, что в душе каждого человека есть творческий источник – представим его в виде озера или колодца, кому как удобно. И, вероятно, когда писатель пишет текст, то он черпает из него постепенно, но поэт – берет целиком, не оставляя ничего на дне.
И не был ли для Есенина акт творчества – чем-то вроде опустошения? Это дикий расход ресурсов, но кроме него не было больше ничего. Он родился поэтом и для поэзии.
Чуть позже он спросит у Горького:
– Вы думаете, мои стихи – нужны? И вообще искусство, то есть поэзия – нужна?
Наверное, что-то подобное задает себе любой творец. Меня этот вопрос задел, потому что я ощущаю то же самое временами – есть ли смысл в том, что делаешь – потому что ты отдаешь больше, чем получаешь.
И это аксиома. Не для собственного удовольствия, - оно есть, но в момент творчества. Однако когда вещь создана, она уже не принадлежит творцу, и творец задается мыслью – зачем?
Потому что искусство – оно не про себя, оно про других.
#Максим Горький о современниках #максим горький о льве толстом #чехов #есенин #мемуары и воспоминания #писатели о писателях