наш писатель и поэт Лермонтов хорошо описал эту дуэль.
На эти места наши казаки часто сопровождали посетителей курорта, чтобы они могли полюбоваться красотой наших гор. Ездили туда верхами и женщины в специальных седлах. Ноги на одну сторону седла. Казаки были проводниками и охраняли путешественников от возможных нападений горцев в первые годы, а потом просто так уж по привычке брали с собой ружья и стреляли, чтобы показать, как казаки на полном скаку, во время джигитовки стреляют.
Джигитовки у нас устраивались часто. Каждый праздник были джигитовки и скачки. Лошадей было много, лошади хорошие, а джигитов привлекали призами. Во время джигитовок рубили лозу, кололи чучела, доставали с земли на полном скаку платки и даже деньги. Показывали, как казаки кладут коней на землю, а потом из-за них отстреливаются, как на полном скаку подхватывают «раненого казака» и, перехватив его к себе на лошадь, уводят с поля боя. Скакали, стоя в седле, повиснув под седлом или сбоку коня, на всем скаку перепрыгивали через коня, спрыгнув с него на одну сторону и ударившись о землю, перелетали на другую сторону, а потом снова в седло.
Призами были кони, и казачье оружие – шашки, кинжалы, и седла, и черкески, и деньги. Призы выделялись стариками из станичной общественной кассы, а часто богатые казаки или посетители и любители скачек назначали призы от себя. За это казаки тех жертвователей обычно благодарили тем, что качали, высоко подбрасывая в воздух. Такое чествование богатые любили. В джигитовках и скачках могли принимать участие все желающие попробовать свои силы и ловкость. Обычно желающих было так много, что старики устанавливали очередь для участников скачек, чтобы не загромождать и не затягивать скачки по времени, да к тому же, чтобы не доставались призы одним и тем же джигитам, особенно ловким и смелым.
В станице часто устраивались гуляния. На масленицу скакала вся станичная молодежь, и иногда даже и девчата. Скакали по станице, по всем улицам, дня три-че6тыре, пока не надоедало. Устраивали казаки и маевки, выезжая целыми семьями за станицу, на ровные полянки. Там пили вино, пели песни и плясали, справляя праздник весны. Плясали обычно наурскую лезгинку и гопак.
Гуляли много всей станицей, когда провожали молодых казаков в лагеря на месяц или призывных казаков, отправляя их на 4 года в Первый полк. Эти гуляния были на Полковом кургане, на краю станицы, за Кимберлеевкой. С кургана был очень крутой спуск, и после гуляния казаки должны были бросаясь во весь карьер с этого кургана на конях. Внизу они строились по три в ряд, запевали песни и расставались со станицей на месяц или на 4 года, смотря по тому, кого провожала станица.
– Полно, вам казаченки, горе горевать,
Надобно к сторонке, да к чужой нам привыкать.
Надобно к сторонке, да к чужой нам привыкать.
С девками, с молодками нам надобно гулять.
Это поют молодые казаки, уезжая в полк, а старые казаки, за круговой чаркою поют, столпившись на боковом склоне кургана, поют старую казачью песню.
С полным сердцем, торжествуя,
Богу славу воздают.
Пред отцом-царем, ликуя,
Терцы весело поют.
Говорят все, слава Богу,
Нынче так же, как и встарь,
Нашу бранную тревогу
Не забыл наш государь.
Из песни слова не выкинешь. Так пели казаки в строю и на парадных собраниях, где присутствовали офицеры и представители войскового Круга. Областной съезд казаков назывался Кругом. Были в терском казачьем Войске Большой Круг и Малый Круг. В Большой Круг могли являться все старики и выборные от станиц, а в Малый Круг входили только постоянные представители казаков, избираемые в станицах. В первые годы Терского Войска это были действительно избираемые боевые казаки, и им все доверяли, а потом, постепенно, мало-помалу, эти Круги превратились в такие Круги, которые простые казаки называли «окружалами». Выбирались туда такие казаки, которых рекомендовали царские представители, и попадали туда совсем не защитники казачьих интересов, а те, кто тянул царскую руку. Это все знали, и потому не бунтовали против этого, что были уже не раз за это наказаны и плетьми, и ссылками. Постепенно привыкли, и делали так, как предлагало начальство.
Так в своем кругу, когда были уверены, что никто не выдаст, пели иначе:
С полным сердцем, торжествуя,
Войску славу воздают.
По станице все, ликуя,
Терцы весело поют.
Говорят все, слава Богу,
Нынче так же, как и встарь,
Нашу бранную тревогу
Не забыл наш царь-волгарь.
Это терцы вспоминают своего вожака атамана Пугачева, который гулял с ними по Волге перед тем, как их разбили царские войска. От самого генералиссимуса полководца Суворова убежали мы на Кавказ, вспоминали при моем отце и деде старые казаки, когда жили в Ставрополье.
Многие были с отрезанными ушами и рваными ноздрями. Это значит, побывали в руках у царских палачей, но как-то смогли вырваться и выжить. Много страшного наслушался я, дорогой мой правнучек, много. Но недаром лилась казачья кровь. Понемногу, помалу, а народ отвоевал себе лучшую долю. И в верхах хорошие люди страдали, поддерживая народ. В тот год, как мы переселились в станицу Кисловодскую, много даже князей пошли в Сибирь за народ, а были и такие, которых царь Николай I даже повесил. В конце года это было, в декабре они восстали, а их перехватили. Не пересилили они царскую силу. Так их и прозвали декабристами. Ошибку они дали большую. Им надо было бы с казаками объединиться. Да не с теми, что под царским началом ходили в атаманах, а с простыми казаками, с такими, с какими наш Емельян Пугачев гулял по Волге и Уралу. Простые казаки не выдали бы их.
Так вот после декабристов, лет через 30, все же стало выходить облегчение народу. Службу солдатскую сократили, и теперь вот только 4 года солдат и казак служат на действительной службе, а потом и домой отпускают. Волю мужикам дали и крепостное право уничтожили. Бить в строю солдат перестали и даже узаконили уставом. Правда, все же и теперь еще есть старые держиморды, да и им бывает укорот, даже, если они белых кровей.
Был у нас в полку такой случай. Прислали нам командиром сотни одного молодого князька. Красивый такой, высокий стройный. Казакам он сначала очень понравился, и как на коне сидел, как влитой, и джигитовать умел не хуже иного казака, и песни пел звонким голосом. Но почти с первых же дней стал драться. Бил в строю даже. А мы-то знали, что мордобитие по уставу не положено, что за это могут и офицеров наказать по уставу. А как его отучить от мордобития? У нас в полку не раз от этого отучали, пристукнув в темном месте насмерть, да так, что и следов не оставивши. Старые полковые офицеры знали это, а кто из казаков приканчивал никак не могли дознаться. Не выдавали казаки своих, потому, что на полковом Кругу решали об этом боевые казаки, и по жребию, кому выпало, тот и приканчивал мордобойца. Поэтому в полку уже давно не было случая, чтобы казаков в строю били. Офицеры знали, чем это кончится, да потом и сами увидели, что без битья казаки лучше служат, и вовсе перестали драться. И без этого можно было по уставу так наказать, что иной казак согласился лучше бы и битым быть, только бы в штрафные не угодить. Ну, а этот князек ничего этого не знал и стал проявлять свое княжеское сиятельство. Предупреждали его офицеры, а он только смеялся в ответ. Собрались казаки на свой тайный полковой Круг, выборные, конечно, и стали решать кому, где и как кончать его. Но тут нашелся один умный казак и отсоветовал убивать его.
– Понимаете, казаки, что это не простой офицер, а из князей, да еще, говорят, что он царских кровей. Если мы такого прикончим, то тут не из военного округа приедут следователи, а из самого Петербурга. И уж как-то они дознаются, доберутся до всего и до нашего тайного полкового Круга. А нам нельзя такое ставить на карту. Давайте сделаем так. Я хорошо знаю, что в строю казака и солдата по уставу никто не имеет права бить. Это раз. Еще я хорошо знаю, что за преступление, даже за убийство, совершенное в состоянии какой-то аффекты, точно не знаю как ее называть, то есть в таком состоянии, когда человек себя не помнит, когда совершает преступление или даже убийство, то его судить не могут. Тут законы не действуют. Вот я и думаю, что казак, которому выпадет жребий убрать этого князька, должен в строю сделать что-нибудь такое, чтобы князек его начал бить. Вот тут-то и надо или рубить его шашкой с криками и, как бы, в бешенстве, или стрелять в него. Но рубить так, чтобы только одна видимость рубки, это нам лучше знать, как делать, или стрелять, обязательно не попадать. А на суде потом твердо стоять на том, что ничего не помню, и все. Дюже, мол, больно князь ударил, я и не помню, что дальше было. И ни на какие уговоры не соглашаться, даже если будут грозить расстрелом. Если так все сделать, то князек будет в ответе, и с него снимут мундир. Обязательно его разжалуют, так в законе говорится. А весь полк подтвердит, что он постоянно дрался , и дрался больно.
Выслушал его Круг, на том и порешили. Достался жребий одному здоровому казаку. Джигит он был хороший, особых провинностей не имел за всю службу, и согласился легко.
– Конь у меня горячий, вот я и нарушу строй во время занятий. Князек не выдержит, и сам подлетит под мою шашку или винтовку. Лучше бы стрелять было. Промахнуться я сумею легко, а вот с шашкой, как бы чего плохого не вышло.
Тогда решили дождаться учебной стрельбы, когда выдают казакам по обойме патронов на каждого и во время учебной стрельбы все сделать так, как условились.
А тут вскорости объявили маневры, как бы в военное время полк выступил. Выдали боевые патроны, так как во время маневров проводились учебные боевые стрельбы, и выехал полк вроде бы как на позиции.
На маневры приехали из военного округа посредники и наблюдатели. Полк построили на плацу, затрубили тревогу в поход, и вот тут-то все и произошло. Конь у того казака вырвался из строя, а казак никак не может с ним справиться. Топчется на коне казак перед строем, а в строй не попадает. Не слушается его конь, да и только. Князек тот орет, а толку мало. Не выдержал князек и поскакал к казаку, а тот в это время и встал в строй. И конь и казак замерли в строю. И весь строй замер. А князек уже не в себе, и, подскакав к строю стал плетью того казака стегать. Казак выдержал два или три удара, а потом как заорет благим матом, да как схватится за винтовку. Быстро снял ее с себя и за затвор. Приложился, да в князя и дал выстрел. Промахнулся, а князь уже от казака уносится вскачь. А казак за ним, да еще выстрел. И так все пять патронов и выпалил в него. Конечно, ни разу не попал, а князька и след простыл..
Казака конечно, тут же схватили, хотя он и не давался, связали, так как он отбивался, и отправили в кутузку под строгой охраной. Полк ушел на маневры, а над казаком полевой суд. Время как бы военное, и суд полевой быстрый. На другой день уже и заседает. На вопрос судей – понимает ли казак, что он совершил, да еще во время маневров, то есть, как бы в военное время, тот прямо отвечает:
– Так точно, понимаю, Ваше Благородие.
– А знаешь ли ты, какое наказание за это заслуживаешь?
– Так точно, знаю, Ваше Благородие.
– А какое, по-твоему, наказание за это будет?
– Расстрел, Ваше Благородие.
Судьи стали переглядываться и перешептываться между собой, а потом и спрашивают казака:
– А за что же ты своего сотника хотел убить?
– А я не помню, Ваше Благородие, уж дюже больно было, как он меня в строю стегать начал плетью. Два раза я стерпел, а потом так дюже больно стало, что уже ничего не помню, Ваше Благородие.
– А, может, ты его хотел только попугать выстрелами, чтобы он тебя перестал бить?
– Никак нет, Ваше Благородие. Я не хотел ничего. Я не помню ничего, уж дюже больно было, Ваше Благородие, вот я, наверно, поэтому и стал стрелять. А если бы попал, то убил бы, так точно.
– Слушай казак. Если ты признаешься что только хотел попугать, то суд тебе сделает снисхождение. Говори правду.
– Ваше Благородие, я и говорю правду, убей меня Бог, если брешу. Я не помню, но, наверное, хотел убить, но не попал.
– А за что же тебя сотник стал бить плетью, ты говоришь?
– Дык, я же не виноват. Это конь у меня скаженный. Не знаю, какой бзык его укусил, только конь вырвался из строя сам, а я не виноват был ей богу, Ваше Благородие. Потом я уже справился с конем и встал в строй, а тут сотник подлетел, и давай лупцевать. Ох, дюже больно было, Ваше Благородие, ей богу дюже. Аж, я сам себя не помню.
Суд прервали, а казака отправили в кутузку. Туда к нему через некоторое время пришел сам председатель полевого суда и снова стал задавать ему вопросы и обещать снисхождение, если казак признается, что хотел только попугать князя, а не убить. Но казак стоял на своем.
– Уж дюже больно было, Ваше Благородие, и не помню ничего, только вот, как рассказывают мне, что я делал, и как все было, то я понимаю так, что в тот миг я мог бы его убить, только промахнулся.
На другой день на суде все повторилось сначала, и суд снова отложили. А на третий день, когда все снова повторилось, суд решил, что нельзя тянуть без конца, и, на основании устава и этой самой афкеты, или как ее там называют юристы и судьи, казака оправдали, а князьку предложили подать командиру полка прошение об отставке по болезни. Если бы он был не князь, то его разжаловали бы за избиение казака в строю. Больше мы его в полку не видали. Старые полковые офицеры догадывались, что тут дело неспроста, но доказать то ничего не могли и с тем примирились. Больше уж нас никто не бил не только в строю, но и вообще не дрались офицеры.
Вот так, мало-помалу, а все же народ добивался кое-чего. В пятом году все горячо взялись за завоевание свободы, и вышло бы, наверное, что-нибудь толковое, если бы народ был пограмотнее в таких делах. Мы тогда со стариками поговаривали, что в помощь рабочим в пятом году надо бы было Емельяна Ивановича Пугачева с его казаками иметь. Да где ж его возьмешь? В пятом-то году вместо казачьей вольницы Запорожской, Донской, Уральской и других, у царя были донцы-палачи почти сплошь и рядом, да и из уральцев большинство было против рабочих. И кубанцы были на усмирении, хотя и не зверствовали, как донцы. Ну а наши терцы хоть и не пошли против рабочих, но и за них не только ничего не сделали, но и слова-то хорошего не сказали. Вот, если бы мы были грамотные, ну, хотя бы так грамотные, как матросы, тогда бы царя уже давно не было.
В 1905 году, когда японцы разбили царскую армию, и наши сдали им Порт-Артур, везде были сильные волнения и забастовки. И везде шли разговоры о том, что царя скоро не будет, а власть возьмут рабочие. Были и у нас в станице люди, которые приходили и здорово так говорили, что и я, старик, и то понимал, что сила переходит в другие руки. Уже не может царь усмирить всех непокорных. Уже и казаки стали понимать, что нельзя так жить дальше, когда мужику вздохнуть свободно нельзя.
Когда началась Японская война, то многие казаки говорили, что такая война им не нужна, что у нас и так земли сколько угодно в России, что ее следовало бы отдать мужикам так же, как казакам, и тогда все зажили бы хорошо и в полном довольстве. После революции 1905 года стали понимать и казаки, что сила в грамоте, что надо учиться, что ученье должно дать в руки народа ту силу, которой народу не хватало, чтобы заставить царя и помещиков отдать землю народу.
На этом закончены воспоминания пращуров, дальше только краткая ремарка деда Дмитрия Васильевича Казменко. – Вот почему мой отец решил меня непременно учить, чтобы из меня «вышел человек». Как и все в то время, отец представлял себе, что ученый человек должен быть непременно офицером. Сказалось влияние поколений, которые всегда воевали, были всегда под ружьем, а потому и казалось всем казакам, что ученье – это, в первую очередь, знание военного дела, командования и умения одерживать победы в боях. Решено было учить меня «на офицера».