Жесткий настоятельный голос призвал всех к тишине. На несколько секунд мир повис в звенящей паузе. Затем последовала команда к началу, раздался знакомый деревянный щелчок и - стрекот камеры. И в глаза ударил сокрушительный свет. Сминающий свет. Зажмурился. На какое-то время погрузился в аморфное сияющее пространство - как будто между небом и землей. Открыл глаза и увидел, что это - солнце. Тающее на западе солнце испускало последние лучи. На его фоне силуэты деревьев, домов и попадавших в эту проекцию птиц покрывались пронзительным багрянцем. Но главное - сразу почувствовалось! - совершенно не было ветра. Самое главное. Потому что Андрей вышел из храма со свечой в руках...
Сегодня был Чистый четверг. Андрей помнил поучение Златоуста о том, что сила Святых Тайн, их смысл и энергетика остаются незыблемыми всегда, независимо от дня, в который они приносятся, будь то самый великий праздник или самые рядовые будни. Однако понимал и то, что в четвертые сутки Страстной седмицы современная церковь, как никогда, приближается к Тайной вечере, поэтому и причащался сегодня утром, за литургией Василия Великого. Четыредесятницу Андрей постарался пройти очень строго, хотя вообще-то впервые держал Великий пост, попробовав, впрочем, ранее соблюсти Рождественский, - и если тогда у него бывали срывы, то на сей раз вроде бы все получилось. Нынешнее Причастие было весьма важным, так что вчера, как положено, он сходил на вечернюю службу, потом дома прилежно прочел все четыре канона - Христу, Богородице, Ангелу Хранителю, причастный - и еще акафист Иисусу Сладчайшему с молитвами на сон грядущий, а проснувшись - поспать довелось часа четыре, не более, - одолел утреннее правило и последование к Причащению. Получилось три с половиной часа молитв, прикинул он про себя, торопясь к Евхаристии. Исповедь продумал заранее, перелистал советы кающимся Игнатия Брянчанинова, но к общему перечню грехов Андрею все равно нашлось, что добавить: казалось бы, заурядный грех словом, но - публичный, растиражированный. Андрей просто не знал, даже не представлял, сколько человек он мог обидеть, - сотни, тысячи? Таковы правила игры в фельетонной эпохе... Получив разрешение в числе последних, когда люди уже отпели "Отче наш", он успел лишь поклониться андреевскому кресту, в виде которого перетянул себя орарем дьякон; потом, херувимски сложив руки на груди, еще раз вспомнил своего святого, который был не только первозванным учеником Спасителя, но и первораспространителем веры на Руси. Возможно, Андрей утомился или просто проголодался (ведь, разумеется, готовился к таинству натощак), но, подходя к чаше, почувствовал неприятный озноб и, дабы скрыть свой мандраж, начал нелепо переминаться с ноги на ногу, а когда сжал губами лжицу, услышал, как малодушно дрогнула нижняя челюсть...
Дома ему полегчало: прочитал благодарственные молитвы, с аппетитом пообедал любимым жареным картофелем, прикусывая хрустящими маринованными огурцами, потом принял душ. Завтра ждет, видимо, очень трудный день - до темноты нельзя будет ничего есть, но Андрей не думал об этом, потому что понимал напряженность и спрессованность последнего времени и старался сосредоточиться на каждом его мановении - только на настоящем. Поэтому главное сейчас - сегодняшний вечер, вечер, когда читаются двенадцать страстных Евангелий, - служба, происходящая лишь однажды в году. Верующие стоят в храме с зажженными свечами, а потом, не гася, несут эти свечи домой... И, шагая в свою церковь - симпатичный белостенный Свято-Троицкий храм, уютно расположившийся на историческом изгибе этого маленького провинциального городка, - Андрей очень смутно представлял себе, каким образом у него получится пронести горящее пламя через живые, пульсирующие улицы. И получится ли вообще? И он с каким-то обостренным, перерожденным вниманием всматривался в хриплый конвейер иномарок вдоль широченной магистрали, и в лица пьяненьких девочек-подростков, жевавших шашлыки с пивом у дверей замызганного кафе, и в распахнутые окна попутной многоэтажки, из которых хлестали попсовые ритмы, и в черные дыры ледяных луж, и в мокрые проседающие сугробы, и в небо с прыгающими по нему облаками, и в ссутулившийся силуэт случайного парня, что, пытаясь прикурить, с раздражением щелкал зажигалкой, но бледно-бензиновый язычок вновь и вновь захлебывался под всплесками игривого ветерка... Андрей нащупал в кармане коробок со спичками - прихватил на всякий пожарный, - тут же вспомнился Чехов: если в первом акте на сцене появляется ружье... Нет, он не хотел ничего загадывать, нужно было сосредоточиться на настоящем, и в общем-то в Андрея уже вселилась какая-то дерзкая уверенность в своих силах: он почувствовал, что Бог, принятый внутрь, прижился в организме, что Святая Плоть и Кровь начали растекаться по всему существу, впитываться в мышцы, сращиваться с костями, проникать в сосуды, артерии, в каждый капилляр, каждую клетку, до самых корней волос, до кончиков пальцев - и просветлять серое вещество под черепной коробкой. Он ощущал все это почти физически, ему даже казалось, что он стал выше ростом! Вдруг из-под забора вынырнул черный кот и полоснул по Андрею безумно-лукавыми зелеными глазами - с явным намерением перебежать дорогу. "А ну-ка, пшел отсюда, пшел, я сказал, чего пялишься", - подумал Андрей очень спокойно, даже как-то отрешенно, и котяра, моргнув одним глазом, испуганно втянув голову в плечи, дико юркнул назад в подзаборную щель. И было до невесомости приятно и радостно идти вот так по улице в церковь и знать: никто из окружающих даже не подозревает, что ты несешь в себе живого Бога...
Во время службы Андрей был очень собран и внимательно слушал последование спасительных Страстей, благо, атмосфера торжественности и высокого настроя, воцаренная в церкви, весьма способствовала этому: "посреде храма", где обычно располагается аналой с главной иконой, теперь возвышалось огромное распятие, покрытое черным тюлем; люди стояли очень плотно, но все равно не умещались в главном приделе; сквозь горячий воздух, поднимавшийся над переполненными подсвечниками, лики святых на иконостасе дышали мягкой дрожью; на стеклянной поверхности ангельского образа, что украшал северную дверь, время от времени отражался тонкий взмах регентской руки, которая уверенно вела за собой невидимый, скрытый за ширмой и оттого казавшийся еще более могучим хор - хор заполнял все, возносился под самый купол, медленно, мощно и долго отзываясь троекратным "Господи, помилуй!" на высокий напев дьяконовой сугубой ектинии: "И о сподобитися нам слышанию святаго Евангелия Господа Бога молим"... И двенадцать раз церковь возжигала свечи, и затем вновь гасила их, и лишь по окончании последнего чтения огни остались гореть - чтобы разойтись по городу. А когда настоятель отпускал паству и говорил, что нынче Пасха празднуется всеми христианскими конфессиями одновременно, Андрей заметил: многие бабушки и тетушки - вот что значит опыт! - приготовили весьма хитроумные защитные приспособления: на свечу надевалась пластиковая бутылка с отрезанным дном, потом все это вообще погружалось в целлофановый пакет, и пламя оказывалось закрытым не только от ветра, но и от посторонних глаз. И где-то за спиной Андрей услышал реплику, что лучше всего все-таки в машине: сел спокойно и довез свечечку куда надо, - да, согласился он мысленно, действительно удобно, и добавил, направившись к выходу: наивная простота, на что только надеешься, люди вон прикурить от зажигалки не могут на улице, а ты поперся куда-то со свечкой... М-да. В притворе он увидел, как одна женщина расчехляла свой пакет - чтобы вновь зажечь потухший фитиль... Эх-х! Ну, была не была. С Богом...
Итак, Андрей вышел из храма со свечой в руках. Не успев даже спуститься с крыльца, он понял, что рано обрадовался отсутствию ветра: воздух был и в самом деле спокоен, но пламя, казалось, не знало куда деваться - оно испуганно и беспомощно металось из стороны в сторону, истерически угрожая исчезнуть. Андрей пытался прикрыть огонь ладонью, но действительно не мог сообразить, откуда дует ветер, да и не было, не было его, ветра-то! Такое ощущение, что открытый воздух просто давит на свечу со всех сторон, и сверху, и снизу... В этих условиях было проблематично даже поклониться храму, однако Андрей все же улучил момент и - быстро перекрестился. После чего и двинулся медленно, не сводя глаз с пламени, вперед, отметив, что идти придется не двадцать минут, как он рассчитывал и как получалось обычно, но, пожалуй, в два раза дольше. Такими темпами-то. К счастью, он заметил, что свеча как будто успокоилась слегка, адаптировалась к новой среде - приосанилась, начала стоять ровнее и глубже.
"Слышь, дружище, дай прикурить, а", - Андрей выходил из церковной ограды, когда его окликнул средних лет мужчина, хлопнувший дверцей новенького джипа. У мужчины были с проседью виски и золотая печать на пальце, он протянул к Андреевой свече свой безжизненный фитилек, виновато улыбаясь: понимаешь, этим бабам ничего доверить нельзя, сказал ведь жене, вот, сиди тихо, не дергайся, держи свечку, всего делов-то, так нет, надо обязательно обсудить с тещей, как правильно ее держать, прямо или с наклоном, выше или ниже, одной рукой или двумя, и, веришь ли, уже и двери закрыли, и стекла подняли, я только сцепление отпускаю, а она ни с того ни с сего возьми и потухни, даже не знаю, в чем дело, то ли жена как-то не так вздохнула, то ли теща неосторожно пукнула, сидят вон теперь, кукуют, нич-че доверить нельзя! "Спасибо!" - кивнул мужчина и медленно повернулся назад к машине...
Андрей пересек Октябрьскую улицу и пошел прочь от церкви. Пламя вело себя как живое существо: под ладонью оно пригрелось и пульсировало довольно размеренно, тем не менее Андрей чувствовал, что снимать взгляда со свечи просто нельзя - огненный пучок сразу начинало лихорадить, дергать по сторонам. Между тем и шагать, не глядя на дорогу, было непросто: тающий снег, грязь, многочисленные лужи да и обычные колдобины делали путь весьма тернистым - и приходилось нащупывать тропу каким-то косвенным зрением, почти интуитивно.
Но он уже попал в особый ритм этого движения и с удовлетворением, и с радостью убеждался, что сие не так уж и безнадеждно - пройти с зажженной свечой сквозь реальный город. По крайней мере пока у него все получалось, а мысль, что дело здесь, видимо, вовсе не в защитных приспособлениях и не в том, как бы спрятать огонь в салоне автомобиля, окончательно успокоила. Скорее всего, главное - кто несет свечу. И как ее несешь. И каково вообще твое отношение к ней. Она ведь все чувствует и понимает... Нога Андрея неожиданно, попав на скользкую жижу, сползла в сторону и глубоко погрузилась в грязную лужу - ледяная вода мгновенно ошпарила стопу под ботинком. Он отдернул ногу, подняв ее, как цапля, и посмотрел на обувь - ботинок был полностью покрыт какой-то коричневой глиной, и с него тяжело стекала грязь. Ладно, мелькнуло в голове, неприятно, конечно, но что делать, приду домой - помою. И, вернувшись глазами к свече, Андрей увидел, что она потухла...
Он выпрямился и бессильно уронил руки. С кончика свечи брызнули капельки расплавленного воска - вонзились в лужу и взорвались кротким шипением, мгновенно застыв. Через некоторое время Андрея обошла группа молодых людей, которые несли в пальцах тлеющие сигареты и, обсуждая что-то, оживленно матюгались; из-за поворота выехал грузовик и, зацепив протекторами дорожный ручей, поднял его в воздух серым водяным веером; где-то в стороне залаяла собака - ей ответила другая. Город продолжал жить - как будто ничего не произошло. Андрей стоял и ничего не понимал. Ему не хотелось признавать и отдавать себе отчета в том, что такое могло произойти. И было странно - странно и страшно, - что одновременно со свечой не погас тихо и просто весь этот мир...
"Возомнил себя Богом, идиот," - сказал Андрей вслух, и закрыл глаза, и опустил руку в карман, и нащупал коробок со спичками. Потом посмотрел на обугленный фитиль и подумал, что об этом не может быть и речи: нет-нет, он должен пронести свечу от и до - целой и невредимой. Раз уж взялся. Надо быть решительным. Значит, ему предстоит вернуться и вновь зажечь огонь от церковного подсвечника.
Храм уже опустел, служащие женщины начали мыть пол, однако перед образами и у амвона еще обильно горели свечи. Перекрестившись, Андрей прошел к правому подсвечнику и сделал все не торопясь, лишь дождавшись, когда пламя прочно усядется на фитильке, начал отступать к выходу - и тут увидел выходившего из алтаря настоятеля. Священник тоже посмотрел на Андрея - с некоторым удивлением.
И Андрей опустил голову, и повернулся к дверям, и еще раз - Господи, благослови! - осенил себя крестным знамением, и, только выходя на крыльцо, спохватился, что надо было попросить благословения и у батюшки... Но - решил не возвращаться.
На улице поднялся суровый ветер. Небо заметно набухло тяжестью. Смеркалось. И, едва обогнув церковную стену, расписанную новозаветным сюжетом, Андрей вынужден был резко развернуться спиной к дикому воздушному потоку и таким образом не без труда спас огонь, который уже чуть не задохнулся под ветром. Пришлось расстегнуть "молнию" и спрятать свечу за отворотом куртки - вдоль ребер и позвоночника сразу заструился скрипучий сквозняк, но идти теперь можно было только так: бочком, держа слабое, болезненное пламя под бортом одежды. Он уже ни на что вокруг не обращал внимания, будучи целиком погружен в процесс медленного продвижения вперед, поэтому слова, прозвучавшие через некоторое время совсем рядом, оказались неожиданными: "Что, потерял, наверное, что-то?". Андрей скосил глаза и увидел ухмылявшегося мужичонку в кепке на скамейке у частного дома. "Днем с огнем ищешь?" - вроде как подмигнул мужичок. Андрей ничего не ответил и, быстро вернувшись к свече, с облегчением увидел, что она в полном порядке. Сейчас лучше вообще не заговаривать ни с кем, не думать даже - каждый помысл может дополнительно затернить путь... Грехи ведь, только грехи мешают, стукнуло в мозгу, когда он осторожно выруливал к широкой, блестевшей мокрым асфальтовым глянцем улице. Как и положено в вечернее время, магистраль была весьма оживлена - кругом стучали каблуки, жужжала резина. Как он выглядел со стороны, неся под распахнутой одеждой свечку, Андрея совершенно не интересовало, главное - нужно на другую сторону. И, дождавшись зеленого светофора, он тронулся по пешеходному переходу вдоль выстроившихся в ряд легковушек, с любопытством смотревших прямо перед собой зажженными фарами, и из-под тонированных стекол крайнего авто услышал глухую электронную музыку и женский смех... Попав на сравнительно сухой и чистый тротуар, он глубоко вздохнул - оставалась еще где-то половина, и уж во всяком случае на сей раз он продвинулся дальше, чем с первой попытки.
Возможно, не в самый подходящий момент, но перед Андреем вдруг отчетливо встал вопрос: зачем ты все это делаешь? Зачем несешь зажженную свечу домой? Смысл?.. И, конечно же, сие просто какой-то невозможный вывод, но тем не менее все сходилось именно так: чтобы спасти мир!.. Ага! Что, крамольник, страшно?! Да-да, разумеется, всеобщее спасение может осуществить только Господь, однако если каждый человек в отдельности защитит себя, своих близких, свой дом от зла, значит, он в конечном счете хоть немного, но поможет Богу... То, что свеча потухла, Андрей даже и не увидел сперва, а просто почувствовал: в нос попала сизая струйка посмертного дыма. И глаза с болью опустились, чтобы убедиться: это действительно так.
В церковь он несся, местами переходя на бег. Понимал: надо бы поразмыслить, что с ним происходит, в чем дело. Разобраться. Но не видел сейчас для этого никакой возможности. Поэтому и воспринял как вознаграждение то, что храм оказался еще открытым... И Андрей остановился на пороге, чтобы утихомирить дыхание, и увидел: в церкви было совершенно пусто и темно. И свечи, и лампады молчали... Он тихо прошел в северный придел - там также царила кромешная темнота. Уже быстрее, не боясь нарушить акустику подкупольной тишины, переместился к югу - и, замерев, выдохнул: у одного из киотов дотаивала пара огарков...
Настоятель обернулся. Теперь он смотрел на Андрея не столько удивленно, сколько вопросительно. "Вот... Опять не донес... Потухла по дороге," - зажигая свечу, Андрей больше всего опасался, что священник примет его за сумасшедшего. Несколько мгновений было слышно, как потрескивают, соединившись, фитили. "Так чего ж ты ходишь-то взад-вперед? Возьми спички! - настоятель шагнул было к одной из служебных дверей. - Где-то были же у нас спички..." Но Андрей остановил его: "Не надо, батюшка!". И тихо добавил: "У меня есть спички...". Священник ничего не сказал. Возможно, он все понял. "Благословите?" - Андрей склонил голову. Негромко: "Бог благословит!" - и Андрей услышал, как открытая ладонь коснулась его затылка, и в сознании почему-то всплыла дьяконская фраза, произносимая при великом входе за литургией: "и протоиерейство твое да помянет Господь Бог во Царствии Своем всегда, ныне и присно, и во веки веков".
Он был очень спокоен - спокоен и сосредоточен, - даже несмотря на то, что услышал в резко упавшей на город ночи моросящую россыпь дождя. Ветер еще более усилился, но Андрей уже приготовился к этому: по-прежнему придерживая открытую куртку рукой, он нагнулся вперед и скрыл так огонь и от ветра и от воды. Идти стало совсем трудно, однако он уже отлично понимал, что проблема-то отнюдь не во внешних препятствиях, но...
В нем, в нем самом.
Почему же у меня ничего не получается? Отчего я не могу достичь цели? Почему, ну почему! Ведь я все делал правильно... Соблюдал пост, ходил в церковь, исповедовался, каялся, причащался. Каялся и причащался. Каялся... Каялся?!
Андрей был до такой степени застигнут врасплох этим сюжетом, что даже приостановился от неожиданности. Потом вновь двинулся вперед... Впрочем, это произошло довольно давно, он тогда еще и в церковь-то не ходил, и первую свою исповедь совершил лишь несколько лет спустя... В общем, курсе на третьем, наверное, учился. Как звали-то девушку?.. То ли Оксана... Как-то так... Во всяком случае имя, очень похожее на Оксану. Лилия, что ли... Зато он очень хорошо запомнил, что она была старше его - года на два-три. Они встретились и познакомились... ну, на какой-то вечеринке, разумеется. Пьян ли он оказался? Сложно сказать... В принципе, о ту пору, конечно, не отличался особой сдержанностью в возлияниях... Во второй раз они увиделись месяца, кажется, через полтора-два. Случайно совершенно, прямо на улице, у студенческих общаг. Она была искренне обрадована, хотя под глазами сквозила грусть - все-таки у него оставался ее телефон, и он обещал позвонить буквально на следующий день. Как же. Жди. Парил солнечный летний день, и Андрей попытался было сразу отделаться от нее, но - не получилось: ему пришлось узнать - косноязычные, сбивчивые, хотя и быстрые, видимо, не раз перед этим прокрученные слова - о том, что она ждет от него ребенка. "Жду ребенка" - именно так, да-да, он отчетливо вспомнил сейчас, не "забеременела", не, допустим, "месячные прекратились", не даже, например, "интересное положение", а просто, можно сказать, по-дедовски: "жду ребенка". У Андрея в кармане хранилась половина стипендии, и он уже знал, как потратить эти деньги: в букинистической лавке присмотрел редкий двухтомник Ницше, а на остальные решил угостить Серегу, соседа по общежитской комнате, пивом. Серегу и себя, любимого... С меланхоличным сожалением подумав, что объем пива придется сократить, Андрей купил ей (и себе) мороженое. Она смотрела то в сторону, то в землю, то куда-то на небо - и улыбалась. "Даже и не знаю, что теперь делать... - опять улыбнулась. - Андрюша..." Андю-у-у-ся, у-сю-сю-сю, передразнил он ее, скривив губы, но тут же спохватился, растянул рот с максимальным обаянием, на какое только был способен, и сказал: ты ведь не восемнадцатилетняя девочка, чтоб винить кого-то в собственных залетах... Она вскинула ресницы ему в глаза, помолчала, подняла руку и медленно прикоснулась пальцами к его щеке - погладила, что ли. Вдоль ее узкого носика поползла, стрельнув в солнце белой колкой искрой, тяжелая слеза - прямо к прыщику, красневшему на скуле. "Спасибо тебе за тот вечер. Мне никогда и ни с кем не было так хорошо, как с тобой". Отвернулась, спрятала голову под плечи и быстро, чуть не бегом, начала удаляться... Ну, вот почему, подумал Андрей, в подобных случаях никак нельзя обойтись без банальностей и соплей? Она вдруг обернулась и, слетев на фальцет, крикнула: "У тебя руки очень теплые!". Он смотрел ей вслед и задумчиво досасывал свое мороженое... Еще через какой-то период Андрей узнал, что она сделала аборт, - кто-то из знакомых тогда сверкнул игривой усмешкой: "Врачи сказали, что все прошло удачно. На редкость удачно!".
Он сжал лицо, до звона во лбу зажмурив глаза: надо же, а он еще считал себя эгоистом, эгоист - это самолюбец, но разве может самолюбивый человек позволить себе так пасть. Превратиться в такое ничтожество?.. Андрей никогда - никогда не исповедовался в этом. Очевидно, потому что не считал себя виновным в убийстве собственного ребенка...
Ливень накатился сплошным круто-косым валом, гонимым ветром с неба, - валом шума и воды. Андрей быстро поднял голову, выпрямился - холодный душ привел его в чувства - и увидел, что почти у цели: до подъезда оставалось метров двести, сквозь зыбучую дождевую штриховку все-таки хорошо видна была дверь, облитая зеленым светом... И он вновь опустил глаза на огонь - с куртки, с рук, головы, лица, с плеч по спине и груди стекали промозглые струи воды, - и до него дошло легкое, немощное, едва тлеющее, словно самое это пламя, понимание того, что ему уже не сохранить свечу, не донести ее, не пройти эти последние метры. Она просто будет смыта ливнем. Просто потому, что гореть она может только в руках у чистого человека.
И, не зная, что дальше делать, не в силах даже сдвинуться с места, Андрей забросил голову в небо и почувствовал, как восторженно, гневно и проникающе забарабанили по лицу - щекам, губам, лбу, закрытым векам, - вдребезги рассыпаясь, огромные дождевые капли, и удивился собственному голосу, пусть и хриплому, но твердому и громкому.
ГОСПОДИ
Он уже не придерживал борт куртки - в левой руке сжимал свечу, а правой согнутой ладонью накрывал пламя сверху. К счастью, ветер дул в спину.
И ВЛАДЫКО ЖИВОТА МОЕГО
На левую руку упала, с шипением свернувшись на влажной холодной коже, нитка расплавленного воска; с правой под рукав струилась дождевая вода.
ДУХ ПРАЗДНОСТИ, УНЫНИЯ, ЛЮБОНАЧАЛИЯ И ПРАЗДНОСЛОВИЯ
Он отлично знал, что земные поклоны с молитвой святого Ефрема Сирина в последний раз кладутся в Великую среду - это было вчера, - а затем отменяются аж до самого Троицына дня. Но для Андрея они оставались основным действом (по крайней мере, что он мог совершить немедленно, здесь и сейчас) великопостного покаяния. Покаяния, как выяснилось, им отнюдь не завершенного.
НЕ ДАЖДЬ МИ
Он истово и медленно воткнул три перста в лоб, живот, правое и левое плечо, после чего опустился на колени. Где-то глубоко в затылке лениво шевельнулось напоминание о том, что он надел сегодня свои светлые, новые джинсы, - и сквозь их ткань ощутил, как обволакивает колени ливневая тротуарная влага, и, услышав под правой ладонью и левым кулаком, сжимавшим свечу, чавкнувшую слякоть, положил лоб на асфальт. Вставая, вновь опрокинул лицо вверх.
ДУХ ЖЕ ЦЕЛОМУДРИЯ, СМИРЕННОМУДРИЯ, ТЕРПЕНИЯ И ЛЮБВЕ
В темном проеме пешеходной дорожки показались двое прохожих - молодой человек и девушка. Они, обнявшись, скоро шли под общим зонтиком, но, увидев Андрея, замедлили движение, а когда услышали, что он говорит вслух, и вовсе как бы приостановились. Весь их облик излучал только один вопрос: интересно, пьяный это или просто придурок?
ДАРУЙ МИ, РАБУ ТВОЕМУ
Он совершил второй великий поклон, и в этот момент парочка под зонтиком тихо прошла мимо - у склоненного к земле уха испуганно и торопливо шаркнули подошвы ботинок.
ЕЙ, ГОСПОДИ, ЦАРЮ, ДАРУЙ МИ ЗРЕТИ МОЯ ПРЕГРЕШЕНИЯ
Андрей не смотрел на свечу и поэтому не знал, горела ли она еще. Да, собственно, и не думал об этом даже.
И НЕ ОСУЖДАТИ БРАТА МОЕГО
Он был полностью сосредоточен на своей молитве, органично попал в ее строй, сквозь закрытые глаза погружаясь куда-то все выше и выше.
ЯКО БЛАГОСЛОВЕН ЕСИ ВО ВЕКИ ВЕКОВ. АМИНЬ
Третий поклон Андрей исполнил с особенным проникновением: рухнул на колени - и совершенно не узнал боли, лишь ощутил поднятые брызги - и с чувством ударил лбом землю - по коже над бровями прошел скрежет и треск мокрых дорожных песчинок.
Поднялся... Прислушался... Все! Теперь можно идти. Теперь можно...
У подъезда он встретил соседку - молодую женщину с оранжевыми волосами. Видимо, она вышла сюда еще раньше, просто он не обратил на нее внимания, да и какое дело ему до этого... Она смотрела на него то ли с ужасом, то ли с вопросом. "Андрей, у тебя лоб..." - не договорила и несмело указала пальцем на свое лицо. Он тыльной стороной ладони провел по лбу и взглянул на след - это была кровь. И грязь. И липкий запах пота. Андрей улыбнулся, пожал плечами и опять опустил руку. "Чего это ты там прячешь?" - она, возможно, хотела услышать его голос... Да это я ее от дождя прикрываю, произнес он, совсем не заметив, что ответил на "зачем", а не на "что". Соседка усмехнулась: "Так ведь кончился дождь-то!". Андрей повернул голову - действительно, в воздухе было очень тихо... "Потухла она, твоя свечка..." - в лице женщины читалось полное непонимание. Что с тобой произошло, Андрей?.. Она своей репликой вернула его к свече - если честно, за время молитвы он как-то забыл о пламени и сейчас опускал глаза без особой боязни, со спокойным смирением. Что ж, потухла, так потухла. Гораздо важнее для Андрея был акт беседы с Богом... И тот ответ, что он услышал сверху, - разрешение идти дальше... Однако... приподняв правую ладонь, он увидел на кончике фитилька крохотную голубую каплю. И Андрей затаил дыхание, и несколько мгновений огонек висел между жизнью и смертью, и наконец резко вспыхнул сильным, ровным светом! "А нет! Смотри-ка, горит! - засмеялась соседка. - Значит, показалось мне"...
Дома он поставил свечу перед иконами. Маленький бумажный образок Ефрема Сирина под качающимся пространством огненного языка приобрел какие-то непривычно яркие краски, и Андрей долго смотрел в лицо святому, пока не заметил на его губах едва уловимую улыбку. "Как хорошо, отче святый, - произнес Андрей вполголоса, - как хорошо было бы сейчас умереть!.." Преподобный слегка наклонил голову и одними глазами ответил: "Если б ты сейчас умер, то встал бы рядом со мной!". Потом, некоторое время помолчав, добавил: "Но твое время еще не пришло... Ты должен дальше нести по жизни свои скорби".
И Андрей тихо засмеялся: скорби? Только не сегодня, отче, только не сегодня! Сегодня - я самый счастливый человек в мире...
Проснувшись, Янковский с недоумением обнаружил, что спал не в кровати, а на полу - прямо посреди номера. Едва прикоснувшись к лицу, дабы протереть глаза, тут же понял, что даже не смыл грима после вчерашних съемок. Странно. Вроде бы и не пили. Выходит, так устал... Впрочем, удивляться нечему - последний эпизод действительно довел его, по сути, до нервного истощения. Плюс ко всему ужасно ныла голова и при сгибе сустава включалась острая боль под правой коленной чашечкой.
Янковский встал, прошел в ванную, включил там свет и, глянув в большущее высокое зеркало, ахнул: лоб ужасно распух, покрывшись жирным синим кровоподтеком. Белый крестик пластыря скрывал, вероятно, какую-то ссадину - кто его приклеил, Янковский, хоть убей, не помнил... Шагнув назад, чтобы уместиться в зеркале в полный рост, он окончательно расстроился: его джинсы, новые светло-голубые джинсы, купленные уже здесь, были, похоже, бесповоротно испорчены. Штанины зацементировала смачная грязь, шелушащаяся песком и глиной, а на правом колене вообще обнаружилась пока еще скромная, но уже многообещающая дырка. М-да. Он так хотел пощеголять в этих джинсах по Москве - настоящая ведь фирма, такие и у фарцовщиков на Тверской не вдруг-то купишь... Ополаскиваясь, почувствовал, как, отторгая влагу, вяжет кожу тональный крем. Неприятно. Что ж, придется пока подефилировать в спортивных брюках. Их ему подарили год назад - тоже при любопытных обстоятельствах. Во время сибирских гастролей. Янковский тогда лишился основных штанов на банкете. Одного парня, приехавшего на их спектакль из соседнего городка и представившегося знаменитым сибирским актером, стошнило прямо Янковскому на колени. Но бедняга оказался человеком весьма щепетильным и притащил в качестве материальной компенсации вот это трико. И на вопрос Янковского, откуда, мол, вы такой будете, не моргнув глазом, ответил, что живет и трудится в крупном театральном центре, который известен на всей планете под названием Сибирский Рим. О как. То есть нет, не Рим - Афины. Точно - Сибирские Афины...
Янковский вышел из номера и на лифте спустился вниз. Сибирские Афины - это где ж, интересно, такое? То ли Барнаул, то ли Красноярск. Кажется. Хотя, может, и Хабаровск - Хабаровск ведь тоже где-то там находится. В Сибири...
В холле портье говорил что-то в телефонную трубку - по-итальянски. Или по-французски... Тарковский уже сидел за столиком.
- Чего опаздываешь-то? Я два кофе заказал...
- Проспал. Представляешь, прям на полу отключился!
Они замолчали. Судя по всему, для обоих это было непростое утро.
- Знаешь, - нарушил паузу Янковский, - у православных христиан есть такой обычай: в Страстной четверг вечером они несут из церкви домой зажженные свечи... Слышал об этом?
Тарковский усмехнулся в усы.
- Что, по прочтении сценария у тебя создалось впечатление, будто я полностью превратился в католика?
- Я просто вспомнил этот обычай, и мне не дает покоя вопрос: зачем они это делают?
- Ну... Насколько мне известно - дома свечами ставятся крестики над дверями и окнами...
- Для чего?
- Вероятно, для того, чтоб защититься от злых духов, спасти свой дом...
- Свой мир?
Тарковский удивленно поднял брови и задумался.
- Думаешь, это - сугубо православная идея?
- Возможно... В любом случае, мне кажется, перекличка с фильмом очевидна. Но... боюсь, в России этого все равно не поймут.
- Почему же?! - Тарковский взорвался. - Не надо так думать о людях! Будто они ничего не понимают... Понимаешь, они не глупее тебя и меня! Ты посмотри - живем-то ведь в восьмидесятые годы уже! Вражда прекращается, границы рушатся, мир стремится к синтезу, культуры интегрируются друг в друга, стирается непонимание между людьми... Гм... Ну, может быть, не сегодня это происходит, но в ближайшем будущем - точно грядет. По крайней мере, спасение только в этом... Мы ведь движемся к рубежу веков, многие из нас будут свидетелями этого эпохального перехода. В двадцать первый век...
Он вдруг закашлялся, и Янковский с горечью отметил, как заметно маэстро сдал за последнее время.
- Насчет ближайшего будущего я еще могу согласиться. Но сейчас... Ну, какое, скажи, пожалуйста, нам, православным, дело до каких-то там макаронников? - и Янковский, смеясь, слегка кивнул в сторону портье.
- Не говори так, - Тарковский был очень серьезен. - Ты не прав.
- Да я могу быть не прав! Но только дело-то не во мне - дело во всех нас... Ты ведь почему-то меня позвал сыграть здесь - не какого-нибудь там... ну, Марчелло вон хоть! Или еще кого-то. Хотя они все гораздо ближе здесь...
Усмехнулся.
- Скромняга, - Тарковский даже не улыбнулся. - На самом деле, я уверен, что Марчелло еще сыграет русского.
- Не знаю, не знаю. Я знаю только, что Андрея он точно не сыграет. Тарковского он не сыграет, - последнюю фразу Янковский произнес медленно, почти шепотом, высоко подняв брови.
- И знаешь почему? Потому что его невозможно сыграть. Если будешь играть, ее невозможно будет пронести. Это можно только прожить... С этим нужно родиться!
- Ладно... - Янковский машинально вывернул карман своих брюк и увидел этикетку с надписью: Яйская швейная фабрика "Восход". - Ответь мне еще вот на какую вещь. Для меня это очень важно... Почему ты решил назвать свою картину... нашу картину именно так - "Ностальгия"?
Не задумываясь:
- Потому что эта картина - воспоминание.
- Воспоминание? О чем...
- О том, чего никогда не было...