За это Стивенсона подвергли глубочайшему унижению.

За это Стивенсона подвергли глубочайшему унижению. В его череп вставили антенну, он был вынужден промаршировать к позорному столбу, как хороший солдат, – и ждать там смерти от руки своего протеже. Боз так и оставил солдат, своих товарищей, стоять по стойке «смирно», – пусть постоят, дрожа, ничего не соображая, ничего не видя Боз подошел к койке Дядька и улегся на бурое одеяло прямо в своих больших, до блеска начищенных ботинках. Он заложил руки за голову – изогнулся, Как лук. – О-о-о-о-о-у, – сказал Боз. Это было нечто среднее между зевком и стоном. – О-о-о-о-о-у – право, ребята, ребята, ребята, – сказал он, позволяя себе ни о чем не задумываться. – Черт побери, право, ребята, – сказал он. Это были ленивые, бессмысленные слова. Бозу поднадоела игра в солдатики. Ему было пришло в голову натравить их друг на друга – но, если он на этом попадется, ему грозит точно такое же наказание, как Стоуни Стивенсону. – О-о-о-о-о-у – право, ребята. Ей-богу, право, ребята, – сказал Боз скучным голосом. – Черт побери, право, ребята, – сказал он. – Я своего добился. И вы, ребята, должны это признать. Старика Боз поживает очень даже неплохо, будьте уверены. Он скатился с койки, упал на четвереньки и вскочил на ноги грациозно, как пантера. Он ослепительно улыбнулся. Он старался выжать все, что мог, из своего счастливого положения в жизни. – Вам-то еще ничего, ребята, – сказал он своим окаменевшим товарищам. – Если вам кажется, что с вами плохо обращаются, посмотрели бы вы, как мы гоняем генералов. Он захихикал, заворковал. – Позавчера вечером мы, настоящие командиры, поспорили, кто из генералов – самый резвый. Недолго думая, мы вытащили всех генералов – двадцать три головы – из постелек, голоштанниками, и поставили в ряд, как скаковых лошадей, а потом сделали ставки по всем правилам да и пустили генералов во весь дух, как будто за ними черти гнались. Генерал Стовер пришел первым, на корпус впереди генерала Гаррисона, а тот обошел генерала Мошера. Наутро все генералы в нашей Армии не могли шевельнуть ни рукой, ни ногой. И ни один не помнил, что творилось ночью. Боз вновь захихикал и заворковал, а потом решил, что будет выглядеть куда лучше, если отнесется к своему счастливому положению в жизни всерьез – покажет, какое это бремя, покажет, что он почитает за честь нести такое бремя. Он благоразумно отступил на заранее подготовленные позиции, засунул большие пальцы за ремень и напустил на себя грозный вид.