Визит Петра I во Францию завершился подписанием 15 августа 1717 года Амстердамского договора. Это был трехсторонний договор между Россией, Францией и Пруссией. Он устанавливал дружественные отношения между Парижем и Москвой, а также обязывал Францию выступить посредником в примирении России и Швеции и прекратить выплачивать субсидии Карлу XII. Вскоре, правда, выяснилось, что Франция не собирается ради России жертвовать своими отношениями с Великобританией и Турцией, однако начало будущему франко-русскому союзу было положено. Удалось добиться главного: Россия стала равноправным участником сложной европейской дипломатической игры.
Окончание. Начало см.: «Русский мир.ru» №8 за 2021 год.
Текст: Дмитрий Копелев, фото: Александр Бурый, предоставлено М. Золотаревым
Визит в Париж дал толчок и другим направлениям франко-русских отношений. В одном из них русский государь очень хотел преуспеть! После знакомства с малолетним Людовиком XV царь задумал устроить его брак со своей дочерью Елизаветой Петровной. Но здесь русский монарх столкнулся с непреодолимыми трудностями: список потенциальных невест малолетнего короля был обширен и насчитывал почти четыре десятка имен. Вокруг каждой кандидатуры разворачивались нешуточные дворцовые комбинации. Сложнейшую брачную паутину плел, например, герцог Филипп Орлеанский. По его замыслу, серия франко-испанских династических браков должна была восстановить союзнические отношения между Парижем и Мадридом, нарушенные войной Четверного союза (Великобритания, Франция, Священная Римская империя, Нидерланды) против Испании в 1718–1720 годах. В невесты королю он присмотрел инфанту Марианну-Викторию, старшую дочь короля Филиппа V и его второй супруги, Изабеллы (Елизаветы) Фарнезе. Одновременно он рассчитывал выдать замуж одну из своих шести дочерей, Луизу-Елизавету Орлеанскую, мадемуазель де Монпансье. Ее избранником был намечен инфант Луис, принц Астурийский, старший сын Филиппа V от первого брака, с Марией-Луизой Савойской (брак этот состоялся 20 января 1722 года. В январе 1724 года после отречения отца Луис под именем Луиса I взошел на престол, но спустя несколько месяцев скончался от оспы). Другая дочь регента, Филиппина-Елизавета Орлеанская, мадемуазель де Божоле, должна была выйти замуж за младшего сына Филиппа V и Изабеллы Фарнезе, дона Карлоса, будущего короля Испании Карлоса III. Но этот брак расстроился, и Филиппина-Елизавета в 1728-м вернулась из Мадрида на родину.
БРАЧНЫЕ ИГРЫ
План регента начал осуществляться, когда в марте 1721 года 3-летняя Марианна-Виктория прибыла в Париж, а мадемуазель де Монпансье отправилась в Мадрид. Приехавшая «королева-инфанта» очаровала всех придворных, кроме главного участника событий. Капризному и насмешливому Людовику идея не понравилась: явившись с любимой кошкой на заседание Королевского совета и узнав о планах помолвки с испанской кузиной, он все заседание тихо утирал слезы. Теперь же, когда невеста прибыла, король держался от нее подальше. Она же появлялась на всех официальных приемах рядом с ним и семенила за хмурым женихом. Недовольство короля заметил российский посланник в Париже князь Борис Куракин, донесший об этом в Петербург. Как только Петр получил известие о том, что переговоры о браке короля с испанской инфантой расстроились, он дал указания князю Куракину перейти к решительным действиям: «Ты пишешь… что король не хочет жениться на гишпанской; того ради зело б мы желали, чтоб сей жених нам зятем был, в чем гораздо прошу все возможные способы к тому употребить и твой труд по крайней возможности…»
Однако возможности Куракина были ограниченны. После смерти герцога Филиппа Орлеанского в декабре 1723 года браком короля занялся первый министр королевства, герцог Бурбонский Луи IV Анри де Конде. Он отстаивал интересы дома Конде и протежировал своей родной сестре, Генриетте-Луизе де Бурбон, мадемуазель де Вермандуа. Среди других невест Людовика XV наибольшими шансами обладали принцесса Каролина-Шарлотта Гессен-Рейнфельс-Ротенбургская, дочь герцога Леопольда Лотарингского Анна-Шарлотта и, наконец, Мария Лещинская, дочь изгнанного польского короля Станислава Лещинского, противника Петра I. Она и опередила конкуренток: при помощи фаворитки герцога Бурбонского маркизы де При Мария Лещинская в августе 1725 года стала супругой короля Людовика XV.
Однако победа польки не поставила точку в поисках французских женихов для цесаревны Елизаветы, «девушки столь же любезной, сколько и красивой». В поле зрения русской дипломатии уже давно находился следующий по старшинству претендент на французский престол – сын регента Филиппа Орлеанского Луи де Бурбон, герцог Шартрский. Свои интересы преследовала, разумеется, и французская сторона, рассчитывавшая с помощью этого «не совсем приличного» для герцога брака заручиться поддержкой могущественного тестя и заполучить для своего ставленника польскую корону. Осторожное прощупывание началось еще в 1722 году. В одном из донесений императору российский посланник в Париже князь Василий Долгорукий сообщал о разговоре с первым министром Франции, кардиналом Гийомом Дюбуа: «Кардинал, взяв меня за руку, сказал, что он любит меня как родного брата и для того откроет мне последний важный секрет: дук регент может учинить супружество между среднею дщерию вашею и сыном своим дуком Шартром, и потом вы соизволите помощи к возведению дука Шартра на польский престол; дук регент презрел дочь цезаря и дочь короля португальского и намерен обязаться свойством с вами».
В зависимости от хода переговоров рассматривалась и возможная «рокировка» невест: вместо Елизаветы герцог Шартрский вступал бы в брак со старшей дочерью Петра, Анной. В записке от 10 января 1722 года, представленной версальскому двору российским послом в Париже бароном фон Шлейницем, предполагалось, что в случае заключения брачного союза августейшая невеста объявлялась бы тогда наследницей российского престола и получала в качестве приданого территории Ливонии. Если принцесса умирала бездетной, земли эти возвращались под власть российской короны. Особые оговорки касались возможности герцога Шартрского занять французский трон – в таком случае в брачном договоре оговаривали бы специальные условия, при которых «российская монархия оставалась навсегда независимой от монархии французской». Последнее обстоятельство, а также возможность объявления Анны Петровны наследницей российского престола превратили бы супругов в «помеху» друг другу, что в конечном счете и заставило Париж и Петербург отказаться от этого брака.
Петр, не расположенный в интересах французской дипломатии «таскать каштаны из огня», хода делу не дал, но в 1724 году вернулся к обсуждению матримониального вопроса. Очередным претендентом на руку Елизаветы оказался «Мсье Принц» – герцог Бурбонский Луи IV Анри де Конде, следующий после герцога Шартрского принц крови. Сын принца Луи III де Конде и одной из незаконнорожденных дочерей Людовика XIV и мадам де Монтеспан, Луизы-Франсуазы де Бурбон, герцог Бурбонский был ранее женат на Мари-Анне де Бурбон-Конти, дочери знаменитого полководца Франсуа Луи де Бурбона, Великого Конти. Но в 1720-м овдовел и присматривал себе подходящую партию.
Узнав о предложении герцога Бурбонского, Петр I начал прикидывать варианты: у него еще теплились надежды на удачное завершение переговоров о браке Елизаветы и Людовика XV, однако сбрасывать со счетов нового претендента на руку дочери в его намерения не входило. Посчитав, что два жениха лучше, чем один, император направил послание князю Куракину и посоветовал послу рассматривать герцога «на описку взяти или иной отлагательной способ употребить ласковым образом». Однако «ласковые» методы российской дипломатии успеха не достигли: переговоры о женитьбе герцога и цесаревны Елизаветы Петровны постепенно сошли на нет. Будущая российская императрица так и не вышла замуж, а ее несостоявшийся французский жених остановил выбор на гессенской принцессе Каролине-Шарлотте.
ПЕРВЫЕ ФРАНЦУЗЫ
Новации во франко-русских отношениях отразились еще в одном вопросе. Приезд Петра в Париж открыл дорогу в Россию французским мастерам, художникам, военным и инженерам.
Разумеется, французы на российских просторах появлялись и раньше. Одним из них был весельчак и храбрец, генерал-инженер Жозеф Гаспар Ламбер де Герен. Подлинный авантюрист, Ламбер ранее подвизался на польской службе и прибыл в Россию в 1701 году. Человек горячего нрава, он сразу заявил о себе, заколов на дуэли возле Нюхченской пристани в Карелии голландского капитана Питера фон Памбурха. Царь вник в дело и, узнав, что виновником ссоры был Памбурх, простил дуэлянта. С тех пор Ламбер был рядом с Петром: вместе с царем француз осаждал Ниеншанц, выбирал место для будущего Петербурга и начертал проект первой «земляной фортеции» – дерево-земляной Петропавловской крепости на Заячьем острове. В 1703 году он получил от Петра орден Святого Андрея Первозванного, но спустя два года под Гродно неожиданно перешел на службу к королю Польши Августу II, потом обретался в Копенгагене. В 1707-м он объявился в Париже, представившись «8-й особой с велможи Московии и бутто бы был он однем управителем всех осад в службе его царского величества» и рассчитывая стать резидентом французского короля в Московии. Неудача заставила Ламбера уехать в Берлин. Здесь его настигли российские власти: по требованию Петра прусский король приказал схватить «изменщика». Его арестовали и с парадного кафтана сорвали «рыцарский орден». Однако хитрец сумел бежать из-под ареста и укрылся в Константинополе. В 1715 году он вновь заявил о себе, написав царю повинную, в которой просил вернуть его на русскую службу. Петр же приказал вычеркнуть отовсюду его имя и впредь не упоминать. Кстати, во время своих скитаний Ламбер иногда менял шпагу на перо. Результатом его литературных занятий стала книга «Князь Кушимен, Татарская история, и Дом Альвар дель Соль, Неаполитанская история» (1710). Действующие в ней Великий Хан и Князь Кушимен были узнаваемы с первого взгляда: это царь Петр Алексеевич и светлейший князь Меншиков, скрытый анаграммой «Кушимен».
Другой француз, вице-адмирал Франсуа Гийом де Вильбоа, с 1698 года навсегда связал себя с Россией. Этот бравый бретонский моряк не отходил от государя: как царский денщик, он участвовал во всех военных походах Северной войны и не раз выполнял важнейшие поручения Петра. Входил он и в состав доверенной «кумпании» царя – Всешутейшего собора. На свадьбе царя с Екатериной выступал шафером, а Петр оказал ему честь, став крёстным его дочери. Вильбоа прославился в 1719 году, блокировав на 18-пушечной шняве «Наталия» в Данциге стоявшие в гавани 100 британских и нидерландских купеческих судов и запретив им вывозить в Швецию грузы с зерном. Подошедшая с моря шведская эскадра перекрыла Вильбоа выход, однако француз не сдался и пригрозил в случае нападения «стоять здесь до последнего человека», а затем затопить на Висле суда с камнями. Он прозимовал в Данциге и только весной 1720-го ушел, оставив по себе недобрую память у поляков и шведов.
НЕСЧАСТНЫЙ АРХИТЕКТОР
Однако все это были отдельные эпизоды. Начиная же с 1717 года франко-русские культурные контакты оживились. Еще в 1715-м царь дал согласие принять на русскую службу прославленного архитектора Жан-Батиста Леблона. Летом 1716 года в курортном Пирмонте Леблон, уже ехавший в Петербург, был представлен лечившемуся на здешних водах Петру. Мастер очаровал царя и получил звание генерал-архитектора, то есть главного архитектора Петербурга. В российскую столицу Леблон отправился с сопроводительным письмом к князю Меншикову, в котором Петр писал: «Сей мастер есть из лутчих в свете и прямою диковинкою есть, как я в краткое время мог его разсмотреть. К томуж не лениф, и доброй гуморы (от франц. bonnehumeur – хороший нрав) есть человек, также кредит великий имеет в мастеровых во Франции. Кого надобно через его достать можем. И того ради объяви всем архитектам, чтоб все дела, которые внофь начинать будут, чтоб без его потписи на чертежах не строили, также и старое, что мочно, еще исправить».
Знал бы новоиспеченный генерал, чем обернется для него приезд в Петербург. Честный, независимый, высокомерный и педантичный Леблон работал днем и ночью не покладая рук и жаловался царю, что «имеет дел больше, нежели можно снести». На его плечи лег титанический труд: Петергофский дворец и парк с Монплезиром, дворец адмирала Федора Апраксина, Летний сад, мост в Нарве и, конечно, генеральный план всего города с центром на Васильевском острове. По замыслу француза, Санкт-Петербург должен был стать идеальным городом-храмом, раскинувшимся по берегам величавой Невы, которая, словно гигантская водная площадь, рассекает столицу. Набережные он мыслил застроить десятками каменных зданий, вокруг города возвести мощные стены с башнями в окружении бастионов. Центр столицы Леблон расположил на Васильевском острове, прорезанном каналами, как того хотел царь. Здесь предполагалось разбить три величественные площади по типу парижских: Королевской, Вандомской и Дофина. Одна, с памятником Петру посередине, смотрела на морской простор, ее обрамляли государственные учреждения: Сенат, коллегии, ратуша. Государев дворец планировался на второй площади, от него во все стороны расходились главные улицы, где селились бы важные сановники, вокруг дворца Меншикова – храмы наук и искусств. Город прорезали прямые улицы, перекрестки и площади украшали фонтаны и статуи. Больницы, богадельни, бойни, свалки, кладбища, места казней и жилища для «подлого люда» были вынесены за городскую черту.
Плану Леблона не суждено было осуществиться. Едва приехав в Петербург, самоуверенный Леблон навлек на себя недовольство здешних архитекторов, Трезини и Растрелли, а главное – всесильного генерал-губернатора князя Меншикова. Перед отъездом за границу Петр оставил Меншикову указания прокопать Васильевский остров каналами, но не задал их точной ширины, полагая, однако, что она должна позволять свободно разойтись двум баркам. Теперь, вернувшись в Петербург, царь вместе с Леблоном отправился в шлюпке осматривать сделанное. Обойдя остров и сверив произведенные работы, он стал мрачнее тучи. Каналы оказались мельче, встречным баркам в них было не разойтись. Леблон пожал плечами: «Все срыть, государь, сломать, строить вновь и другие вырыть каналы». Государь хмуро произнес: «И я думаю тожь». Царь призвал Меншикова, тряс его нещадно, как нашкодившего щенка, тыкал головой в планы: «Ты безграмотный, ни счета, ни меры не знаешь. Черт тебя побери и с островом! Все испортил!» Вытолкав прочь князя, Петр отошел: «Я виноват сам, да поздно; сие дело не Меншикова; он – не строитель, а разоритель городов».
Меншиков не забыл унижения, все нашептывал царю на француза, мечтая отомстить Леблону. Удобный случай представился во время создания Петергофского парка. Леблон распорядился остричь кроны деревьев, чтобы открыть вид на зверинец. Меншиков тут же послал к царю гонца с донесением на самоуправство архитектора, ведь рубят любимые деревья государя, самолично им посаженные. Разъяренный Петр помчался в Петергоф, увидел рабочих, рубящих ветви, закричал страшно. Увидев улыбающегося Леблона, хватил его тростью и матерно обругал. Такого обращения несчастный француз не перенес, слег с сердечным приступом. Петр же остыл, походил по парку, нашел, что деревья после стрижки стали лучше. Тогда он послал извинения Леблону, но француз от унижения не оправился и в феврале 1719 года умер. Коварного же Данилыча государь за ложный донос отделал по первое число, да только светлейшему проныре все было нипочем.
Что в этой истории, поведанной картографом и гравером Якобом Штелином, правда, а что – нет, мы, по-видимому, так и не узнаем. Похоронили Леблона на Немецком кладбище возле храма Сампсония Странноприимца на Выборгской стороне. Жене архитектора, урожденной Мари Левек, была назначена пенсия. По распоряжению Петра были выкуплены принадлежавшие Леблону книги и рукописи. Весной 1721 года «Леблонша» подала в Коллегию иностранных дел челобитную о выдаче ей паспорта для возвращения во Францию и была отпущена «во отечество свое».
Леблон оказался одной из первых ласточек, приглашенных из Франции в Россию. Следом за архитектором его талантливые соотечественники во множестве устремились в Россию. Они везли заказанные во Франции портреты, ткани, гобелены, мебель, картины, вазы, скульптуры и ювелирные украшения. Назовем самых известных: «резной мастер» Никола Пино, художник Луи Каравак, фонтанные мастера-механики братья Жирар и Поль-Жозеф Суалем, «каменный мастер» Антуан Кардасье. Замыслы русского царя сулили им невиданные возможности.
РЕЙМССКИЕ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ
22 июня 1717 года, на обратном пути в Россию, Петр заехал в Реймс – старинный город апостола франков cвятого Ремигия, в главном соборе которого начиная с Хлодвига французские короли получали помазание на царство. Городской совет столицы Шампани организовал «московитскому государю» торжественный прием: палили пушки, Парижские ворота были украшены царским гербом, встречал почетного гостя караул стрелков-аркебузиров. Царь пренебрег церемониями, решив сосредоточиться на главных туристических объектах. Вместо посещения дворца То – резиденции реймсских архиепископов, где его ожидал архиепископ Реймсский, первый пэр королевства Франсуа де Майи, – Петр направился в монастырь Святого Ремигия. Архиепископу пришлось менять планы: он в спешке добрался до обители и успел подать руку царю, когда тот выходил из кареты.
Священнослужители торжественно ввели царя в храм, показали картины Тициана, Тинторетто и, главное – священный сосуд с миром для причащения королей во время коронации. Они рассказали Петру, как во время крещения Хлодвига 25 декабря 498 года народу в собор набилось столько, что служитель, несший елей для миропомазания, не смог пробраться сквозь толпу. Тогда Ремигий увидел белую голубку, слетающую с небес и несущую в клюве сосуд с маслом. С тех пор при коронации монарха эту «драгоценную жидкость» добавляли в миро для очередной коронации, подчеркивая преемственность французских королей-чудотворцев от основателя первой королевской династии. В этом ритуале символически подчеркивалась божественная природа монархии – ведь во время помазания на короля снисходил Дух Господень и он приобретал свойства некоего жреца – личности неприкосновенной, любое сопротивление которой воспринималось как святотатство.
Выпив пива и отдохнув в монастырском саду, Петр пожелал, чтобы его отвели к усыпальнице святого Ремигия. Ему хотелось осмотреть хранившуюся здесь Святую Стеклянницу – реликварий с золотым голубем, в котором хранились священный сосуд, наполненный темно-коричневой жидкостью, и золотая игла для отделения священного бальзама. Оглядев реликвию, царь перекрестился, а затем, к ужасу смотрителей, попросил извлечь священный сосуд, чтобы его изучить. Ссылаясь на необходимость поиска ключей, монахи затянули дело. Петр махнул рукой и отправился смотреть еще одно чудо Реймса – знаменитую «качающуюся башню» бенедиктинского аббатства Сен-Никез, варварски снесенного во времена революции. Один из колоколов ее, весом более тонны, вызывал вибрацию всего сооружения. По узкой винтовой лестнице царь поднялся в небольшую башенку к знаменитому колоколу и, закрыв глаза, казалось бы, погрузился в глубокую медитацию: «Можно было подумать, что он уснул. Но, похоже, он закрыл глаза только затем, чтобы, сосредоточив все внимание, самостоятельно убедиться в движении башни, о которой его предупредили. Затем он продиктовал своему секретарю то, что думал об отношении между движениями колокола и башни».
После царь вернулся в монастырь Святого Ремигия, где смог наконец прикоснуться к священному сосуду, после чего осмотрел многие из уникальных реликвий в церкви. Увидеть их сегодня невозможно: во времена революции храм подвергся разорению, революционеры 1793 года не пощадили ни Святую Стеклянницу, ни гробницу Хлодвига, ни уникальные мозаичные полы, ни мозаику на хорах.
Петр между тем продолжал экскурсию по городу. Наскоро пообедав в архиепископском дворце, он направился в Реймсский собор. Здесь ему показали старинную рукопись в позолоченном окладе, украшенном драгоценными камнями – так называемое Реймсское Евангелие, на котором, по преданию, вступавшие на престол французские короли приносили клятву. Пергаментная рукопись, как объяснили священники, написана никому не ведомыми письменами. Петр взял Евангелие в руки и начал читать вслух потрясенным клирикам. Книга была написана по-церковнославянски и, по бытовавшей тогда легенде, попала во Францию как часть приданого Анны Ярославны, дочери киевского князя Ярослава Мудрого: в 1051 году ее выдали замуж за французского короля Генриха I (см.: «Русский мир.ru» №3 и 4 за 2021 год, статья «Анна Русская – королева франков». – Прим. ред.).
Как часто случается, политическая конъюнктура диктовала правила игры: предание о древних связях Франции и России оказалось крайне востребованным на фоне разворачивавшегося в конце XIX века франко-русского военно-политического союза. Республиканская Франция, жившая воспоминаниями о немецком разгроме 1870 года, видела в императорской России свою «спасительницу», позволившую ей выйти из дипломатической изоляции и начать восстанавливать военную мощь. Реймсское Евангелие идеально вписывалось в идеологический сценарий тех лет, превратившись в убедительное доказательство глубины франко-русских исторических корней. Идею воспользоваться ситуацией подхватил министр народного просвещения Франции, историк и профессор Сорбонны Альфред Никола Рамбо. В сентябре 1896-го манускрипт продемонстрировали императору Николаю II при посещении им церкви Сент-Шапель на острове Сите. В 1901 году рукопись вновь послужила делу франко-русского союза: ее показали императрице Александре Федоровне во время визита в Реймс.
Рукопись, которую видел Петр, сегодня хранится в Реймсской библиотеке Карнеги. Состоит она из двух разнородных рукописных фрагментов, сшитых в единый сборник. Первая часть манускрипта – отрывок богослужебного Евангелия, писана кириллицей и предположительно может быть датирована XI–XII веками. Второй рукописный фрагмент относится к XIV веку. Он представляет собой сборник праздничных чтений по католическому ритуалу и написан глаголицей на старом чешском языке. Надо полагать, что никакого отношения к Ярославу Мудрому эта часть Реймсского Евангелия не имеет, а вот первая часть гипотетически могла быть связана с приездом княжны Анны Ярославны во Францию.
Истоки происхождения таинственного манускрипта теряются в Богемии времен императора Священной Римской империи Карла IV, пожертвовавшего рукопись с обоими фрагментами Эмаусскому монастырю ордена бенедиктинцев, основанному им в 1347 году в Праге. Непонятно, каким образом богослужебная книга времен Анны Ярославны попала из Франции в Прагу и почему ее объединили в единый сборник с текстом католических служб. Обратно же из Праги во Францию рукопись попала накануне Пасхи, в апреле 1574 года: в дар капитулу Реймсского собора ее преподнес кардинал Лотарингский и архиепископ Реймсский Шарль де Гиз – известный библиофил и собиратель редкостей. Каким путем почтенный прелат ее приобрел – также неизвестно, версии на этот счет существуют разные. По одной из них, манускрипт был преподнесен ему неким безвестным францисканским миссионером. По другой – получен от константинопольского патриарха. Полагали также, что кардинал Лотарингский привез славянскую рукопись из Рима после аудиенции у папы римского Павла III.
Что же касается свидетельств, подтверждающих использование Реймсского Евангелия во время коронации французских монархов до второй половины XVI века, то они также до нас не дошли, что, впрочем, вполне объяснимо, если рукопись попала в Реймс только в 1574-м. Поэтому первым из французских королей, кто мог бы принести на ней клятвы, был король Генрих III Валуа: его коронация прошла в Реймсском соборе 13 февраля 1575 года.
Неубедительно выглядит и предание о чтении Петром первой части манускрипта. В Реймсском соборе он провел немного времени, спешил, торопясь к вечеру добраться до Ретеля, и потому довольно бегло оглядел и церковную утварь, и «Славянский молитвенник».
Далее дорога царского поезда вела в Шарлевиль. Отсюда на речных барках Петр по Мёзу проследовал до города Живе с крепостью Шарлемон – последний пункт на пути августейшего путешественника: «Тут стреляли ис пушек, и от того места канвой француской поворотился, для того что от Шарлемонт встретили и пошли за его величеством цесарские салдаты». Впереди были Динан, Льеж и Спа.
Посещение Французского королевства Петром I закончилось, обе страны начали искать дружбы друг друга. Вдохновителем этого дипломатического поворота был царь Петр Алексеевич, преобразователь, не приемлющий стереотипы и умевший принимать парадоксальные решения. В который уже раз «дерзкий московит» пересматривал правила игры и доказывал, что там, где, казалось бы, «миссия невыполнима», успех вполне достижим. И сотни раз был прав великий Оноре де Бальзак, за горами мишуры, окружавшей образ государя Петра, разглядевший главное: «Чтобы пробуждать к жизни новые народы или создавать новые идеи, могучий мозг таких людей должен обладать одновременно животворной щедростью, подобно материнской груди, и мощью самого бога».