Со временем всё из жизни уходит...

Они всё равно уйдут, даже если ты обрушишься на пол и будешь рыдать, хватая их за полы пальто. Сядут на корточки, погладят по затылку, а потом всё равно уйдут. И ты опять останешься одна и будешь строить свои игрушечные Вавилоны, прокладывать железные дороги и рыть каналы — ты прекрасно знаешь, что всё всегда могла и без них, и именно это, кажется, и губит тебя.

Они уйдут, и никогда не узнают, что каждый раз, когда они кладут трубку, ты продолжаешь разговаривать с ними — убеждать, спорить, шутить, мучительно подбирать слова. Что каждый раз когда они исчезают в метро, ликуя стеклянной дверью на прощанье, ты уносишь с собой в кармане тепло их ладони — и быстро бежишь, чтобы донести, не растерять. и не говоришь ни с кем, чтобы продлить вкус поцелуя на губах — если тебя удостоили поцелуем. Если не удостоили — унести бы в волосах хотя бы запах. Звук голоса. Снежинку, уснувшую на ресницах. Больше и не нужно ничего.

Они всё равно уйдут.

А ты будешь мечтать поставить счётчик себе в голову — чтобы считать, сколько раз за день ты вспоминаешь о них, приходя в ужас от мысли, что уж никак не меньше тысячи. И плакать перестанешь — а от имени всё равно будешь вздрагивать. И ещё долго первым, рефлекторным импульсом при прочтении/просмотре чего-нибудь стоящего, будет: «Надо ему показать».

Они уйдут.

А если не захотят уйти сами — ты от них уйдёшь. Чтобы не длить ощущение страха. Чтобы не копить воспоминаний, от которых перестанешь спать, когда они уйдут. Ведь самое страшное — это помнить хорошее: оно прошло, и никогда не вернётся.

А чего ты хотела. Ты всё знала заранее.

Чтобы не ждать. Чтобы не вырабатывать привычку.

Они же всё равно уйдут, и единственным, что будет напоминать о мужчинах в твоей жизни, останется любимая мужская рубаха, длинная, до середины бедра — можно ходить по дому без шортов, в одних носках.

И на том спасибо.

Да, да, это можно даже не повторять себе перед зеркалом, все реплики заучены наизусть ещё пару лет назад — без них лучше, спокойнее, тише, яснее думается, работается, спится и пишется. Без них непринуждённо сдаются сессии на отлично, быстро читаются хорошие книги и экономно тратятся деньги — не для кого строить планы, рвать нервы и выщипывать брови.

И потом — они всё равно уйдут.

Ты даже не сможешь на них за это разозлиться.

Ты же всех их, ушедших, по-прежнему целуешь в щёчку при встрече и очень радуешься, если узнаёшь их в случайных прохожих — и непринуждённо так: «Здравствуй, солнце, как ты». И чёрта с два им хоть на сотую долю ведомо, сколько тебе стоила эта непринуждённость.

Но ты им правда рада. Ибо они ушли — но ты-то осталась, и они остались в тебе.

И такой большой, кажется, сложный механизм жизни — вот моя учёба, в ней столько всего страшно интересного, за день не расскажешь; вот моя работа — её всё больше, я расту, совершенствуюсь, умею то, чему ещё месяц назад училась с нуля, участвую в больших и настоящих проектах, пишу всё сочнее и отточеннее; вот мои друзья, и все они гениальны, честное слово; вот... кажется, такая громадина, такая суперсистема — отчего же это всё не приносит ни малейшего удовлетворения? Отчего будто отключены вкусовые рецепторы, и всё пресно, словно белесая похлёбка из «матрицы»? Где разъединился контактик, который ко всему этому тебя по-настоящему подключал?

И когда кто-то из них появляется — да катись оно всё к чёрту, кому оно сдалось, когда я... когда мы...

Деточка, послушай, они же всё равно уйдут.

И уйдут навсегда, а это дольше, чем неделя, месяц и даже год, представляешь?

Будда учил: не привязывайся.

«Вали в монастырь, бэйба» — хихикает твой собственный бог, чеканя ковбойские шаги у тебя в душе. И ты жалеешь, что не можешь запустить в него тапком, не раскроив себе грудной клетки.

Как будто тебе всё время показывают кадры новых сногсшибательных фильмов с тобой в главной роли — но в первые десять минут тебя выгоняют из зала, и ты никогда не узнаешь, чем всё могло бы закончиться.

Или выходишь из зала сама. В последнее время фильмы стали мучительно повторяться, как навязчивые кошмары.

И герои так неуловимо похожи — какой-то недоуменно-дружелюбной улыбкой при попытке приблизиться к ним. Как будто разговариваешь с человеком сквозь пуленепробиваемое стекло — он внимательно смотрит тебе в глаза, но не слышит ни единого твоего слова.

Что-то, видать, во мне.

Чего-то, видать, не хватает — или слишком много дано.

И ты даже не удивляешься больше, когда они правда уходят — и отрешённо так,

кивая — да я так и знала...