ты за внучкой доглядывай — востра больно. Марья, подавай на стол.

будет темно, а темнеет здесь быстро, и пошла в горницу готовить мамепостель.Горница — это такая главная парадная комната. В горнице не живут.Там под образами стоит парадная кровать с кружевным подзором и снесколькими подушками в наволочках с кружевами.Маня зажгла лампу, разобрала парадную кровать. Вскоре принеслимаму, одетую в длинную белую рубашку, и положили на эту кровать подобразами. Чем-то напоили и побрызгали на неё водой с уголька. Я в теплезаснула. Когда же я проснулась и сползла с печки, мама спала, но дышалалегче. Щёки у неё были румяные. Но что стало с мамиными волосами? Умоей мамы всегда были очень красивые волосы — волнистые, густые,тёмно-каштановые. Они раньше блестели и посверкивали на солнце, асейчас по белоснежной подушке рассыпались пряди странных серых волос.Я подошла и потрогала их — шелковистые мамины волосы были седыми.Я не знала, что мама поседела, это бросилось в глаза только сейчас. Ягладила седые мамины волосы и горько плакала — о том, что она уженикогда не будет такой красивой, как раньше, о том, что я не заметила,когда это она поседела, и главное — почему так случилось и есть ли вовсём этом моя вина.— Да не убивайся ты так, не голоси! Поправится твоя мамка,обязательно поправится. И никто тут не виноватый — жизня такая. Аволосья? Ну чего уж тут — снявши голову, по волосам не плачут. Вотпоправится мамка, мы ей волосья-то и покрасим. И опять твоя мамка будетсамая красивая. А сколько ей годков-то, ты не знаешь? А тебе сколько? —приговаривал ласковый голос. Хозяйка, стоявшая рядом, легко и бережнопоглаживала и похлопывала меня по спине. — Пойдём снедать[7], касатка,а мамка пускай спит. Не плачь. Вишь, как она тревожится, что ты плачешь.У матери всегда сердце болит, если дитятко плачет. А мамке твоейпоправляться надо, не береди ей душу, пойдём со мной.И увела меня в комнату, где стояла большая русская печь. За столомопять сидела вся семья, только уже был вечер, горела лампа, и мне ужебыло не страшно, и сидевший во главе стола хозяин уже не казалсяБармалеем. Справа от него сидели двое молодых мужчин — совершенноодинаковых, только у одного волосы были совсем чёрные, а у второго чутьпосветлее. Напротив братьев — Маня. Её коса, толстая-претолстая, свисаланиже лавки. Меня посадили рядом с Маней, а хозяйка села напротивхозяина. Было почему-то понятно, что они всегда так садятся, у каждогосвоё место: сыновья — справа, дочери — слева от отца.— Ну и как зовут наших найдёнышей и сколько им лет? — спросилхозяин.— Меня Эля, а маму Юлия, мне шесть лет, а маме тридцать пять былов июле. Её потому и зовут Юлия, что она родилась в июле. А я родилась вавгусте, и меня назвали Стелла, а почему-то не Августа, но все зовут меняЭля.— Еля, еличка, ёлка — колючая иголка, — засмеялся болеесветловолосый брат.— Если я иголка, то ты похож на волка, — обиделась я.— Цыц, парни! — приструнил сыновей хозяин, — Вот видишь, мать,скоро опять за столом сам-семь будет. Пока дочка названая поправляется,