Полетели листья; чугунные, белые, неживые... Люди шли по улицам, и на их лицах отпечатывалось серое небо. Склочное, как неудачник.
Человек сидел в кресле. Он докуриввл сигарету; -- за спинкой, под ногами, в углах тёмных комнаты -- окурки. Человек сидел в кресле. Глаза прикрыты. Он, как скульптуру, рассматривал свою жизнь, в ретроспективе, во времени, с разных позиций... Чужие жизни ему были не интересны. Он сморкался, харкал и пил виски.
Дом, где находилась эта квартира имел верхний этаж -- открытую в ночное время для всех -- обсерваторию. И лишь днём человек сидел в кресле. Как лунатик, очумелый, неистовый, -- накапливал в себе впечатление от работы и не умел забыться. Он пил ещё виски. Топил печь. Иногда вставал и блуждал в потёмках "большой медведицы" -- так он называл пролёт лестницы с выходом в сад. В самом деле, являвший собой "ковш". Кассиопеей он звал свою кошку, не ловившую мышей от старости. А Орионом -- ослика, дико гулявшего по неогороженной округе.
Человек не спал. Он думал о звёздах. О загадочных пространствах, удалённых светилах. Видимая звёздная величина, доступная глазу, никогда не согласовывалась с тем непознанным, что, как далёкая смерть, выглядывала из-за куста.
Человек днём смотрел в окно. Сидел в кресле. Ночью -- работал в обсерватории. Сейчас было утро. Такое сентябрьское утро, когда холодно, сумрачно, тихо. Он садился за стол, клал перед собой чистый лист и рисовал точки, после соединял их прямыми линиями. Давал названия. Допивал остатки виски. Подписывал листок и бросал в почтовый ящик.
Сверхскопление галактик называется лакионеей. Сверхскопление одиночеств сентябрьским утром человек не называл никак. Была женщина. Он и она -- из выживших -- среди двенадцати человек погибшей год назад во льдах экспедиции. Она была единственной женщиной из той группы, научным сотрудником, аспиранткой дальневосточного астрономического колледжа, поговаривают, что по вине её ядовитых глаз рулевой потерял голову и не воспользовался вовремя напоясным браунингом, до похода во льды.
Человек сидевший в кресле не любил её чёрствые руки. Они встретились только потому, что воспоминание кромешных ночей, белых медведей, рвущихся льдов и холодных звёзд -- согревало их обоих.
Человек сидел в кресле один. Он убирал в дальний угол все средства связи и мерил расстояние жизни не годами и месяцами, а минутами, вяло устремлёнными в стотысячезвёздную ночь.
Человек был беден. Платили мало. А зарабатывать уроками - всё равно что свет солнца бросить в подземелие, по его мнению. Кратковременно мрак умрёт, но потом снова возродится с уходом лучей. Он не считал верным растрачивать те самые вяло текущие минуты на передачу драгоценного опыта. Тем более людей он не любил. Любил себя. Одиночество. Бедность.
Все часы в комнате были сняты. И спеты. Человек ориентировался во времени суток по звёздному небу над головой. Кантовская максима помогала ему в этом.
Это был его выбор.
Раз в неделю он навещал старую мать на окраине города. Обнимал её, она целовала его, он распрашивал о земных делах, а сам думал о звёздах. Не имея желания оставаться с ней долго, он всегда возвращался в обсерваторию.
Он думал о звёздах. Он выбрал звёзды.
