Было это ещё в прошлом веке. Если не соврать, в самом его начале. Жила в те доисторические времена в Санкт-Петербурге некая красавица. Звали её милым русским именем еврейского происхождения — Маруся.
Была Маруся труженицей ткацкой фабрики. Шила, кроила, пришивала пуговицы к порткам и жилетам. К панталонам не пришивала, так как к ним не требовалось.
Волосы у Маруси были русые, руки — белые, губы — алые, брови — чёрные, ресницы — длинные, глаза — большие и красивые, грудь тоже ничего. Ноги были спрятаны в юбку ниже колен. Виднелись одни щиколотки. Щиколотки вполне нормальные. А вот характер был кроткий и нежный, как у полевого цветочка. Голос, кстати, тоже был. Приятный такой на слух.
Как начнёт, бывало, рассказывать о чём-нибудь, или песню петь, или рассмеётся на ровном месте, так будто ручей звенящий, или колокольчик трезвонит. Динь-динь-динь-динь!.. Заслушаться можно!
Да, много ещё могла панталон нашить, швов настрочить, пуговиц пришпандорить. Но случилось приехать в её город одному видному пареньку из деревни, Алексею Митрофановичу — златокудрому красавцу, каких мало, да ещё гармонисту. Там у себя он был сыном помещика по имени Митрофан Игнатьич, а тут стал учиться промыслу на фабрике. Родственник евоный фабрикой заправлял, вот он и стал ему помощником.
И потому как парень был видный, о чём уже упоминалось чуть выше, все девки с фабрики махом в него повлюблялись. И вместо того, чтобы работу свою делать и не отвлекаться, строчить да кроить, стали глазки ему строить да морды корчить, одна краше другой, лишь бы он побыстрей обратил на них своёное вниманье.
А он и обращал. Ещё бы! Там у него в деревушке одни только деревенские девки были, глупые все в любовном плане, розовощёкие да упитанные, как молочные поросята, а тут целая орава городских воспитанных красавиц! Все стройные, как на подбор. Все опрятные, причёсанные. У каждой улыбка — не до ушей, а элегантная — и ресницы заманчиво хлопают. Так и женился бы на всех разом! Да нельзя. Не по нашенски энто — гаремы всякие устраивать. Мы всё ж таки христианского происхождения, нам заморского ханжества не надоть! Лучше примериться как следует, присмотреться ко всем, определиться. И одну — самую лучшую выбрать.
В общем, присматривался он, присматривался. Примерялся, примерялся. А тут ещё наставник поучает по ткацкому делу: "Ты, Алеша, семь раз отмерь, один — отрежь!" А ему всё слышится: "Семь — примерь, один — женись". Короче говоря, за месяц с небольшим чуть ли не с каждой девкой с фабрики успел сознакомиться. То одну на свидание позовёт, то — другую, то — третью. И всё никак не выберет единственную. Ладно хоть без лишнего шуму всё. Инкогнито, так сказать. Сплетенки, правда, ходили, куда уж без них. Но сплетням верить — себя не уважать.
И вот дошла, наконец, очередь и до нашей красавицы Маруси. Ох, как она тут обрадовалась! Прямо расцвела вся! Слов не хватит, чтобы выразить. Да и не о том сказ. Главное, суть передать, а не пустословием заниматься.
Просидела она, значит, с милым под тенистым деревцем до поздней ночи. Восемь песен он ей спел под гармонь: три романса и пять частушек. Так влюбилась в него, так влюбилась, что памяти чуть не лишилась навеки. Всеми чувствами прикипела. И он вроде как тоже. И даже звёзды в небе, казалось, засверкали ещё ярче, чем обычно.
— Я, — говорил он, — дорогая Маруся, души в вас не чаю. Ах, если бы вы только знали! Если бы знали! Слышите, как бьётся в груди?..
— Слышу, — кивала она. — А что это? Часики?
— Нет, Марусенька, — отвечал Алёша искренне. — Не часики. Часики у меня в штанах, вернее сказать, в кармане. А это у меня сердце колотится!
— Ох, Алексей Митрофанович, — только и могла ответить девушка. А голова её русая ему сама собой на плечо опускалась.
— Зовите меня просто Алёшенькой, — просил он.
— Хорошо, — улыбалась она.
— Как увидел ваши белые руки, — вздыхал воздыхатель, — алые губы, большие глаза, и всё остальное, так и понял, нет мне жизни без вашей любви! Так бы и женился на вас сию минуту, но без тятенькиного благословения, увы, не имею возможности. Мой тятя самых честных правил!
— Ах, как вы красиво говорите, Алёшенька! — звенела она своим нежным голоском. — Я верю вам! Верю!..
В общем, дальше интимной близости у них дело в ту ночь не зашло. Полюбил он её, но жениться сию минуту не смог. Да и чего торопиться? Маруся, конечно, дюже пригожа, но вдруг какая-другая ещё лучше окажется? Девок-то на фабрике ещё много осталось неопределённых.
И нет бы ему, этому искателю идеала, приглашать на свидание каждую в разные места, город-то немаленький, так нет ведь, будто нарочно, всех под то самое деревце недалече от реки Невы и приглашал.
Вот идёт Маруся как-то вечером, дня через три опосля свидания с Алешёй, заветными местами.
— Ах, какой чудный вечер! — говорит себе, и голос её так и звенит, будто колокольчик сказочный. — А вон лавочка под деревцем, на которой мы с Алёшенькой сидели! Ах, каким он нежным был! А сейчас там какая-то другая влюблённая пара сидит. Вот ведь место романтичное! Эх, жаль лица ихние почти не видны. Интересно же...
Пригляделась тут она, а это никакая не "другая влюблённая пара". Точнее сказать, тут что-то вообще очень странное! Да неужели? Да как же такое возможно?!
Сидит на лавочке её Алёша с другой девушкой, тоже с фабрики (Авдотьей её, кажется, зовут), и целует её в щёчку! И шепчет что-то на ушко! Ну прямо как ей, Марусе, в ту памятную ночь. И гармонь рядом валяется расчехлённая.
— Ох, изменник! — вырвалось из алых губ красавицы.
И, не чуя под собою булыжной мостовой, побежала Маруся сломя голову вдоль берега, а потом по Невскому проспекту, а там и через весь город. Всё бежала, бежала, пока не добежала до своего дома и не уткнулась в подушку носом. Тут уж она дала волю своему горю. И на следующий день на фабрику не пошла, а взяла и отравилась какой-то дрянью, чтобы избавиться от печали.
Узнал про это Алексей Митрофанович, и стало ему не до женитьбы.
"Что же я наделал?! — схватился за голову гармонист. — Ведь, как выяснилось, Маруся, и вправду, оказалась самой лучшей из всех! И так меня, дурака, любила, что три дня без меня прожить не смогла! Ах, какой я глупый человек. Упустил своё счастье!"
Запил с горя златокудрый паренёк. Гармонь пропил, футляр пропил. А потом продал последние штиблеты и уехал обратно в деревню. С тех пор его не видели. Но историю ту до сих пор многие помнят. Нашёлся даже один композитор (говорят, тайный поклонник красавицы Маруси), решивший увековечить память о ней в отдельном музыкальном шедевре. Шедевр, между прочим, так и называется "Маруся отравилась".
И кто только не пел его с тех пор.
Да, жалко девушку. Печальная досталась ей судьба. Да и паренька того, честно сказать, тоже жалковато. Не сглупил бы, так бы и жили они с Марусей долго и счастливо. Может, и до нынешних времён бы дожили. И песня звучала и называлась бы совсем по-другому.
Изображения с сайта: https://pixabay.com
#песня #маруся #рассказ #байки #любовь