Мой дедушка-герой Советского Союза. Я помню его добрым, худым, пахнущим табаком и борщом мужчиной. И еще я много о нем знаю, даже больше, чем моя мама-его дочь. Просто ко времени моего рождения он стал спокойней, мудрей и наконец-то начал ладить с маленькими детьми, в лице единственной внучки. Каждый праздник в их с бабушкой доме сопровождался неизменным ритуалом. Пока женщины готовили в душной кухне, он доставал прозрачный целлофановый пакет со стопкой черно-белых и даже желто-коричневых фотографий, сажал меня на колени и, аккуратно доставая по-одной, начинал вспоминать.
Вот веселая с вздорным носом девушка в клетчатом пальто на фотокарточке явно позировала, кокетничая с фотографом. Это Любочка. Они были влюблены и беззаботно-счастливы. Учились в институтах и ходили в походы к далеким озерам Карелии. Она мечтала стать врачом. Нейрохирургом. Он был водителем огромной машины с ковшом и колесами выше роста среднестатистического человека. Много друзей, смеха, счастья. Они строили планы на завтра, на лето, на годы… были уверены, что будут вместе всю жизнь. Они ложились спать и заводили на предстоящее утро дребезжащие будильники.
Весной ночи должны быть все короче и короче, но не в тот раз. Грохот над головой разбудил мгновенно. Чувство тревоги неестественно сковало тело и сознание. Будто замерев, можно было спрятаться. Дикий свист сверху за углом дома и удар. Земля затряслась от тупой боли и эхом отразилась в кирпичных стенах и хрупких стеклах. Он вскочил и в один прыжок оказался у окна. Везде кричали люди. Грохот и свист намертво стояли в голове и снова приближались. Второй круг, он оглянулся и не мог сообразить где скрыться, спастись. Люба в белой длинной сорочке металась по комнате. Она собирала одежду и медикаменты, бросала их и начинала собирать документы и продукты, потом снова бросалась к вещам. Паника. Он не мог ей помочь, он был болен тем же. Удар. Его толкнуло в сторону, на кирпичи и порвало стеклами. Холодная твердая земля ударила навстречу. Истерически на всю улицу взвыла сирена. От ее звука спал паралич и захотелось выжить. Их дом больше не был домом, он был растерзан и скоро будет окончательно сожжен. Два верхних этажа будто и не строили никогда. Сквозь огонь, через крики в сумашествии мелькающих почти голых людей, их с Любой кровать такая уютная и белоснежная несколько минут назад, теперь торчала больной глаукомой на искаженном лице здания. Любовь, она была там! Все еще! Он увидел край ее одежды и тонкую руку. Закричав от боли и ужаса, напролом ринулся внутрь. Она была жива. Левая сторона ее тела раздавлена и замурована под толстой балкой с чьей-то люстрой. Он тянул, рвал, ломал и беспрерывно звал на помощь. Вокруг, и на них обоих падал огонь. Несколько таких же отчаянных как он мужчин, не помогали. Ее достали. Только потом, уже оттащив девушку на относительно безопасное место, он понял, что из сорочки видна всего одна, правая ее рука. Нейрохирургом ей теперь не стать, почему-то пронеслась первая и колюче-больная мысль. Остальные мысли свои он не помнит, в голове одни картинки, как фотокарточки: женщины-медсестры, носилки, он снова в доме, крики, грязь, кровь на детских игрушках, запах горелого мяса домашних животных, куски человеческих тел…
Мой добрый, худой, пахнущий табаком и борщом дедушка-герой никогда не рассказывал мне о той ночи. Разглядывая эту фотокарточку с веселой девушкой в клетчатом пальто, он всегда останавливал рассказ на том, что каждый вечер они ложились спать и заводили на предстоящее утро дребезжащие будильники…