В октябре я летал на перехваты звеном, это шло в зачёт моему ведомому, и на полигон для собственной тренировки. В Подённом учёте полётов впервые встречается упражнение по преодолению ПВО. Почему-то мы всегда летали на преодоление зон поражения ПВО только при работе по наземным целям. Способов выжить в зоне поражения немного, но и этому немногому в ИА особого внимания не придавалось. Видимо, в силу того, что работа по наземным целям была довеском в работе истребителей.
Иду от стартового домика к самолёту на вылет, у меня предстоит бомбометание с углом 25 градусов. Замечаю на заправочной стоянке над самолётами клубы белого дыма. Господи, только недавно самолёт горел! Что за напасть? Замечаю, что источник дыма начинает перемещаться между самолётами в сторону отбойников. Значит это не самолёт горит. Уже — лучше. Мимо меня по осевой линии рулёжки промчался пожарный автомобиль. Пока я дошёл до своего самолёта, дым заменился паром, а потом и вовсе всё истаяло.
До места происшествия я не дошёл, стоянка самолёта была ближе и техник уже ждал у трапа. Пожарная машина проехала вдоль отбойников назад на свою стоянку у КДП. Времени лишнего у меня не было ротозейничать, надо было оттарабанить бомбу на полигон. Но поинтересовался у техника: - А что там случилось?
На что он ухмыльнулся и махнул рукой: - Соловьёв опять чудит.
Соловьёв — фигура в полку известная. Небольшого росточка, приятной наружности, крепенький и опрятный техник самолёта. Отличный специалист своего дела. Мне нравилось летать на его самолёте. Чувствовалось, что дело своё он знает, никогда не суетится, лишнего движения не сделает, но аппарат у него всегда готов к очередному вылету вовремя. Даже если и спешишь на вылет, и раньше придёшь к самолёту, то язык не поворачивается его поторопить: так ладно и споро он движется вокруг самолёта в своих хлопотах. Мужчина был уже в приличном для нас возрасте, но обращался с нами, салагами, уважительно, с достоинством. И была у этого достойного офицера довольно необычная кличка — Карьерист.
С карьерой у технического состава как-то не очень было. И образование у техников самолётов было тогда среднее военное, да и должность такая, что можно на ней до дембеля продержаться. А тут — Карьерист. Конечно, так его называли между собой, выслуга у него была уже большая и в глаза к нему так никто не обращался. А кличку эту ему дали за периодическое лишение званий за пьянки до младшего лейтенанта и последующее быстрое возвращение звёздочек до старшего лейтенанта. Запивал он по-чёрному.
Дело доходило до суда офицерской чести, который ходатайствовал о снижении воинского звания. И раз, и другой раз. Соловьёв, оставшись с одной звёздочкой на погоне, начинал безупречно служить. А поскольку специалистом он был отменным, то довольно быстро ему возвращали одну звёздочку, а потом и другую. Пощеголяв некоторое время с тремя звёздочками, достигнув пика своей карьеры, Соловьев впадал в тоску и опять срывался. Звёзды снова летели с его погон. Перед техником опять открывалась возможность карьерного роста.
Так, с чьей-то лёгкой руки, он и стал Карьеристом.
После возвращения с полигона, я, проруливая мимо стоянки самолёта Соловьёва, увидел его в компании нескольких техников и механиков. Герой дня что-то рассказывал публике, размахивая руками забинтованными по локоть. Теперь у меня было времени побольше и техник моего самолёта кратко ввёл в курс события.
Самолёт Соловьёва летел на полигон с управляемой ракетой Х-23. Техник решил поживиться одним трассёром этой ракеты. На Новый год порадовать компанию огнём и дымом. Снял запчасть и нечаянно коснулся ею стоявшего рядом автомобиля АПА, от которого был запитан самолёт. Трассёр воспламенился в его руках. Рядом с самолётом, рядом с ракетой, у которой приличная боевая часть. Получив ожог, Соловьёв выронил фонтанирующий огнём трассёр на бетон, а потом начал пинать его ногами из под самолёта в сторону отбойника. Там он пытался погасить его, накрыв курткой.
Соседи бросились с огнетушителями помогать ему, а дежурный инженер, увидев с СКП ИАС дым и беготню техников со средствами пожаротушения, вызвал пожарную машину. Когда трассёр был побеждён или сам иссяк, от куртки техника осталась одна оплавленная местами металлическая застёжка-молния.
Отличника боевой и политической подготовки Соловьёва пожурили без особого садизма, учитывая его ожоги, а больше радуясь тому, что всё так благополучно завершилось. Ведь в ракете не один десяток килограмм боевой части. А в самолёте несколько тонн топлива. И авиаторов кругом — пруд пруди.
Год этот был богат на всякие происшествия, которые постепенно поднимали уровень трагичности.
В августе в полку провели парашютные прыжки, которые закончились тем, что одного лётчика пришлось отправить в госпиталь на лечение, а ещё двое обошлись обращением в лазарет. И всё из-за того, что начальник ПДС не прекратил парашютные прыжки, когда ветер превысил ограничение по скорости для прыжков лётного состава. Лётчик, приземлившись на бетонку, не сумел быстро погасить купол. Его волокло по плитам, и, к моменту остановки, у него была протёрта кожанка на плече почти до кости, повреждена коленка. Коленку ему и пришлось залечивать в госпитале.
А потом в полку произошла настоящая трагедия.
Заканчивалась лётная смена, в которой половина залётов были днём, а вторая — ночью. В крайнем ночном залёте и мне досталась одна заправка «для поддержки штанов». Погода была простая, но темень стояла беспросветная, да и ветер заставлял прятать потное после полёта лицо и шею в воротник лётной куртки.
Отметившись в ночном полёте, благополучно приземлился, сбросил в положенном месте тормозной парашют, который ветер сразу швырнул на грунт, и, немного расслабившись, не спеша покатил по магистральной рулёжке. Длинная смена заканчивалась. За мной заходили на посадку ещё два истребителя. Остальные самолёты на стоянке заправлялись и готовились к буксировке по эскадрильским зонам.
Подрулив к ЦЗТ, заметил на самом краю стоянки самолёт Ан-2. Возле винта с фонариками суетился экипаж и комдив. Все что-то искали на лопастях. Странно. Этот самолёт всю смену простоял у КДП. И я сам слышал в воздухе, что экипаж запрашивал запуск. Комдив улетал домой в Возжаевку. Теперь Ан-2 - в конце стоянки.
Техник был не в курсе, и я, расписавшись в Журнале подготовки самолёта, подняв воротник и нахохлившись, двинулся к стартовому домику. Идти было далеко. Технический состав суетился вокруг самолётов, готовясь к буксировке, в радостном предвкушении скорого отдыха. Я шёл перед самолётами, не поднимая головы и наблюдая за игрой своих теней от фонарей. Вдруг взгляд упёрся в какой-то белый шарик величиной с вишню, а рядом на бетоне лежал белый комок размером с куриное яйцо. Он что-то мне смутно напоминал… Мозги? Откуда на бетонке мозги, и почему они освещены? Я поднял голову.
Поперёк рулёжки стояла санитарка. Фары освещали ноги человека лежащего на бетонной плите. Над человеком сидел на корточках фельдшер и копошился. А полковой врач Миленький, опираясь на борт санитарки, заглядывал в темноту и раздражённо говорил подчинённому: - Ну что ты там возишься? Смелее! Он тебя не укусит, вытащи из потайного кармана документы, хоть узнаем фамилию.
- Да ищу я, товарищ майор, ищу…
Я прошёл в темноту, а когда глаза привыкли к ней, то разглядел на бетонке лежащего на спине техника, у которого не было верхней половинки головы и лица. Пазлы сошлись: там осматривают винт, а здесь — человек без лица.
Доктор Миленький меня прогнал: - Иди своей дорогой, твоё участие здесь не требуется.
Я двинулся дальше. У меня было странное чувство: там на холодной бетонке лежит бездыханное тело, а вокруг, как ни в чём ни бывало, шла обыденная суета окончания лётной смены.
Не опускай голову. Бди! А то какой-нибудь боец на тягаче переедет.
Ночь проклятая.