То, что он птица вольная, Борис решил лишь после того, как стал окольцованным. Окольцевали его по всем традициям - под звуки свадебного марша, под крики «горько». Если других фраза «Поздравляю вас – вы стали мужем и женой!» наполняет радостью – все же начало новой жизни, то для Бориса она прозвучала как издевательский лязг тяжелого запора за спиной. Мол, вот и все – попался голубчик!
Одно дело добиваться неприступную Светку, и другое быть к ней привязанным, до конца своих дней привязанным! В их семье к разводам относились очень неодобрительно. Да и времена были несколько иные. Развод мог поставить крест на карьере, надежде продвинуться в очереди на квартиру, доставить много иных неприятностей.
Но Борис понял, что ценит свободу выше, чем мнение родных, общества и отношения к себе членов профкома.
Нет, вначале он терпел. То Светка была беременной, то сын родился. Бросать молодую жену с младенцем было бы подло. Но вот гордо уйти, когда сыну Сашке выделили место в яслях, а Светка вышла на работу, это уже был мужской поступок, считал Борис.
Светлана с сыном Сашкой оставались в квартире, что выдали им на заводе, как остро нуждающимся в жилье молодым специалистам, почти сразу, как только жена отнесла справку из женской консультации в профком.
Повезло им тогда, что говорить. Сдавался новый заводской дом, и только началось распределение жилья среди очередников. А то пришлось бы еще года три по утрам тесниться на одной кухне с тещей и тестем.
Тем более, что уезжал он на БАМ, чтобы внести свой вклад в развитие страны и исполнить свою мечту – побывать на молодежной стройке века. Чуть ли не в последнем эшелоне добровольцев, но успел Борис оставить свой след там.
Много своих следов оставил Борис по стране. На стройках, на рыболовном траулере самого востока страны, в душах временных женщин, каждая из которых надеялась стать для него единственной. Но больше он не попался в эти сети. Не хотел! Называл себя птицей вольной. Вертел ладонью и клялся, что никому его не удасться больше его окольцевать.
Лихие 90-е пригрозили Борису пальчиком. Но потеряв во время Павловской реформы все свои сбережения, что заработал в море, он не растерялся, а попытался вписаться в новую реальность.
Связавшись не с теми и не с тем, что приветствуется законом, он отделался условным сроком, подорванным здоровьем. Зато тогда же у него появился впервые свой угол. Купил комнату с высокими потолками в большой коммунальной квартире в городе мечты - Питере. В районе не испорченном новостройками. На улице Зверинской, что на Петроградской стороне.
Вспоминал ли он о своей брошенной семье? Вспоминал, но без малейшего сожаления, тем более, что еще в конце восьмидесятых бывшая его разыскала (через тогда живую мать) и попросила отказаться от отцовства. Она повторно вышла замуж, и ее новый муж хотел усыновить Сашку.
Да флаг в руки, барабан на шею – ответил тогда Борис и с легкостью подписал все присланные нужные бумаги. Зато никаких алиментов, никаких штампов в паспорте у него уже не было.
Чистый лист, а не мужчина! Пиши, что хочешь. Он и писал. Сам писал свою жизнь, легко сходился с женщинами, так же легко расставался, как только начинал ощущать привязанность или посягательство на свою свободу с ее стороны. Где-то в папке с документами лежало единственное фото сына. Его ему передала жена еще при оформлении отказа. Лежит фото, да лежит. Есть, пить не просит.
Одиночество стало подкрадываться вечерами. К тому времени их коммуналку расселили. Нашелся удачливый и богатый, что захотел жить во всей квартире только со своей семьей. И теперь Борис возвращался с нудной и опостылевшей работы в тишину, которую не мог разбавить даже телевизор. Он старательно что-то бубнил до утра в его типовой квартирке, но одиночество от Бориса не уходило. Не радовал уже и Питер с его вечной сыростью.
Друзья как-то постепенно все отсеялись, желающих развеять скуку старого холостяка становилось все меньше.
Да, никто ему не диктовал – что есть, во сколько приходить, что одеть. Но для него это уже не означало свободу, а лишь подчеркивало ненужность на этом свете.
Он понимал, что сам давно не привлекает женщин. Молодым он и даром, и с подарками был не интересен. А одиночек постарше интересовали его квадратные метры. Но они не были шикарными, чтобы из-за них терпеть его характер, привычки, болячки.
И как осеннюю муху тянет в форточку, поближе к живому теплу, так его потянуло в родные края, когда виски щедро засеребрели инеем. Согреться.
В родительской квартире жила сестра с семьей дочери, где-то по улицам города ходил его сын.
С выходом на пенсию затеял переезд, все было долго и хлопотно. Переехал, но не согрелся. С сестрой оказались, по сути, чужими людьми. У нее свои заботы, плюс настороженность. А вдруг бродяга брат тоже осядет на ее шее? Ей и так непросто тянуть свое многочисленное и неблагодарное семейство, а тут еще и брат объявился, которого всю жизнь где-то носило. Который и не знает, где могилки родителей.
И опять потянулось одиночество. Теперь уже в родном городе, что не принял его как своего. Понял, что ошибся с выбором жилья. Нужно было брать квартиру с маленьким двориком, а не в этом муравейнике, где никому нет дела до соседа. Но затевать обмен было уже выше сил. Он неумолимо старел с каждым месяцем, перетекающим в годы.
Сил становилось все меньше, все их отнимали хождения по больницам и бессонные ночи. Зато он открыл для себя сквер, что как раз был по пути в поликлинику.
Там и просиживал долгие часы, кормил голубей, просто сидел, поглядывая через прикрытые веки за ребятней, что облюбовали асфальтированную площадку и разбегающиеся от нее дорожки, чтобы гонять на роликовых коньках.
Мальчишку с непокорными вихрами, собранными в хвостик, он сначала заметил из-за нелепой, на его взгляд, прически. Потом приметил его упрямство. Тот видимо только вставал на ролики, и не все у него удачно складывалось. Но помогать себе он не разрешал, отстраняя всех, кто пытался это сделать.
Падал, вставал и вновь разгонялся, осваивая повороты и прочие сложности. Но что-то еще его притягивало к пацану. Себя в нем видел, что ли? Уж очень похож мальчишка на него в детстве. И казалось, он словно видел где-то раньше.
Ну конечно – копия. Растерянно сидел с папкой документов и вертел в руках с трудом найденную фотографию сына Сашки. Но как? Неужели внук? Не может быть такого совпадения. Слишком очевидное сходство.
С этого момента жизнь, словно вновь обрела смысл. Независимо от погоды, он занимал свой наблюдательный пункт с раннего утра, в надежде, что внук обязательно придет. Сначала, когда тот не приходил, Бориса охватывала паника. Но потом ему удалось за ним проследить, и он знал, что семья сына живет за три остановки от него в ничем не примечательном доме. Третий подъезд справа от арки.
Что ему давали эти знания? Что он мог сказать, позвонив в дверь за которой каждый вечер собиралась семья сына? Он и сам не знал.
Сквер сначала засыпало листьями, потом припорошило снегом. Свой наблюдательный пост он перенес во двор с аркой.