Если ему надо было визировать материалы для ареста, полученные из НКВД, он Давал своё согласие, подавлял сомнения. «Когда заканчивали следственное дело, — вспоминал Хрущёв, — и Сталин считал необходимым, чтобы и другие его подписывали, то он тут же на заседании подписывался и сейчас же вкруговую давал другим, и те, не глядя, уже как известное дело по информации, которую давал Сталин, характеризовал, так сказать, это преступление… подписывали. И тем самым, так сказать, вроде коллективный приговор был… » [20]
Хрущёв говорит об этом с явной неохотой, но всё же говорит, избегая моральных оценок. Он рассказывает, что секретари обкомов работали в контакте с органами НКВД и даже посещали тюрьмы, где велось «следствие». В этой связи вспоминает о Трейвасе: «Трейвас — очень хороший товарищ. Фамилия Трейваса в 20-е годы была широко известна как комсомольского деятеля. Это был очень хороший, дельный человек… Сейчас, когда прошло столько лет, я должен сказать, что Трейвас очень хорошо работал, преданно, активно. Это был умный человек, и я был им очень доволен. Трейвас трагично кончил свою жизнь. Он был избран секретарём Калужского горкома партии и хорошо работал там. Гремел, если можно так сказать, Калужский горком. Но когда началась эта мясорубка 1937 года, то он не избежал её. Я встретился с Трейвасом, когда он сидел в тюрьме. Тогда Сталин выдвинул идею, что секретари обкомов должны ходить в тюрьму и проверять правильность действий чекистских органов. Поэтому я тоже ходил» [21] .
Чем кончилась эта встреча? О чём говорили Хрущёв и Трейвас? Об этом он не пишет. Конечно, Хрущёв посещал московские тюрьмы не один. С ним всегда ходил начальник Управления НКВД Москвы С. Реденс, свояк Сталина. Ясно, что рядом шёл и начальник тюрьмы, а где-то близко и следователь. Мог ли в такой обстановке Трейвас довериться Хрущёву? Инициатива должна была исходить только от Хрущёва. Но он не помог, и Трейвас погиб. Строго официально Хрущёв держался и с Н. К. Крупской и М. И. Ульяновой. Он так вспоминал: «В дни Октября я был молодым коммунистом. В Ленине я всегда видел нашего великого вождя и питал большое уважение к Надежде Константиновне Крупской, неразлучной спутнице Ильича. Её я помню уже как старую, надломленную женщину, появлявшуюся на партконференциях Бауманского района Москвы. Все мы там выступали против Надежды Константиновны. Люди сторонились её, будто она чумная. По приказу Сталина за ней была установлена слежка, потому что считалось, что она сбилась с партийной линии. Когда я теперь вспоминаю то время, то думаю, что Надежда Константиновна была права, занимала правильную позицию, — да что из того, что я так теперь думаю, задним умом крепок… Потом, когда я уже работал в Московском горкоме партии, Надежда Константиновна заведовала Бюро жалоб при Московском городском совете. В работе Моссовета было много недостатков, и многие рабочие наталкивались на глухую стену бюрократии. В таком случае граждане могли обратиться с жалобой. Но чем могла помочь Надежда Константиновна? У неё не было достаточно влияния даже для того, чтобы саму себя оградить от несправедливости. Нередко она пересылала жалобы мне в горком партии… Я всегда сообщал ей, что можно было сделать по той или иной жалобе, а что — 1 нельзя. Иногда мы с ней встречались. Она знала, что я — в шеренге, шагающей по генеральной линии, что я продукт сталинского времени, и, зная это, держала себя соответственно по отношению ко мне» [22] .
Мы видим, что Хрущёв признает, что он «продукт сталинского времени». И всё же впечатления страшного 1937 года глубоко запали ему в память и душу. Можно не сомневаться, что не вполне спокойная совесть стала одной из причин его выступления на XX съезде. В 30-е годы Хрущёв видел, как падают головы у людей более известных и могущественных, чем он. И не хотел и боялся вмешаться.