(с которыми очень быстро разделывались). Зная английские реалии того времени, нет сомнений, что подобных агитаторов быстренько поставили бы к позорному столбу, где добродушный лондонский народец долго обстреливал бы их репой и булыжниками…
Масхадов, засевший в бункере, сдаться отказался, и полетели гранаты. Обстоятельства кончины «президента» до сих пор не вполне ясны: то ли его этими гранатами и накрыло, то ли Масхадова по его просьбе пристрелили два находившихся с ним боевика (Коран к самоубийцам относится резко отрицательно, как и христианство). Но эти подробности, честно говоря, по большому счету абсолютно неинтересны.
Главное, теперь уже не осталось фигуры, обладавшей хотя бы тенью легитимности. У Масхадова такой призрачный ореол имелся: как-никак он и в самом деле был когда-то избран президентом в результате выборов. Теперь в террористическом подполье остались только боевики чистейшей воды.
Британская «Таймс», как обычно, не смогла удержаться от очередных благоглупостей: «Русские убили единственного чечен-ского лидера, готового к диалогу». В Лондоне то ли не знали, то ли притворялись, что не знают: в Чечне к тому временибыл лидер – законно избранный президент Алу Алханов. Нет никаких сомнений, что Масхадов «готов» был и к дюжине диалогов, но вот кого бы он представлял, понять решительно невозможно…
Владимир Путин в беседе в Ново-Огарево с западными политологами и журналистами говорил: «Речь идет не о политических целях, какими бы странными эти цели ни казались. Речь идет о средствах, которые абсолютно недопустимы и которые делают невозможными обсуждать сами цели. В конечном счете и Усама бен Ладен заявляет о том, что он борется за независимость Ближнего Востока, и особенно родной ему Саудовской Аравии, от влия-ния США и от королевской саудовской семьи. Он убивает людей в США и за пределами США не просто ради крови. Он даже ссылается на Коран и заветы пророка. Почему же никто на Западе не хочет вести с ним и с „Аль-Каидой“ переговоры?»
Да потому, что на Западе, к превеликому сожалению, не изжиты те самые «двойные стандарты», по которым то, что выглядит естественным и позволительным – да что там, единственно возможным – для Запада, для России считается чем-то запретным и недопустимым. Существует на Западе по отношению к России некая сюрреалистическая нервозность, идущая с давних времен и в категориях обычной логики необъяснимая. Это странно и непонятно: мы, собственно, ничего им не сделали, не ходили к ним в дальние завоевательные походы – хотя та же Франция на протяжении XIX века дважды посылала армии в наши пределы. Мы не были конкурентами в международной работорговле, на которой полтораста лет несказанно наживались как раз те самые респектабельные английские джентльмены. Мы не участвовали в ожесточенной драке за колонии, когда «цивилизованные» державы браво перекраивали весь мир, высаживая войска всюду, где власть была слабой, а богатства – заманчивыми. Мы никогда не влезали в те регионы, где западные страны устанавливали свою торгово-финансовую гегемонию: Латинская Америка, Юго-Восточная Азия, Китай. Это западная агентура иногда участвовала в убийстве русских императоров, но никогда не обстояло наоборот. Одним словом, мы им ничего не сделали – не оттаптывали чувствительных мозолей, не перехватывали рынков, не перекупали банки, не отнимали колоний, не раздували мятежи на их территории (как они порой на нашей) – но все равно западные люди отчего-то частенько испытывают к нам если не потаенную ненависть, то уж, безусловно, потаенное недоверие.
Даже Фритьоф Нансен, норвежский путешественник и общественный деятель… Никоим образом не русофоб, всегда с симпатией относился к России и русским, много и серьезно помогал белой эмиграции (знаменитые «нансеновские паспорта»). Кроме того, его родина, Норвегия, никогда с Россией не воевала (разве что в полузабытые времена Древней Руси наши дружинники иногда сходились с ихними варягами), не имела причин России опасаться. Но даже у Нансена однажды прорывается в одной из его книг: «Россия – страшная страна. Начиная с 1550 года эта страна каждые семь лет увеличивалась на площадь, равную Норвегии». Всего-навсего «увеличивалась» (и никогда за счет норвежских территорий) – но все равно «страшная».
В то же самое время у Нансена не сыщется ни единой строчки, где его пугала бы Великобритания, а она увеличивала свою империю темпами, которые, пожалуй, будут гораздо более стахановскими, нежели российские. К тому же, что немаловажно, Россия распространялась на прилегающие пределы (где не имелось ничего, даже отдаленно напоминающего государственность), – скорее осваивала ничейные территории, большей частью мирно. А вот Англия как раз отправляла флот и армию за тридевять морей, чтобы сокрушить добрую дюжину самых настоящих государств – в Индии, Африке, Юго-Восточной Азии. И все равно мы «страшные», а британцы – нисколечко.