У нас часто бывало воровство. Воровали коней и скотину. Часто это делали сами же казаки из удальства или для вина.
Помню был такой случай в Баргустанской станице. Было это недавно, после Японской войны. В станице стали происходить очень частые кражи. Угоняли коней, быков, телят и даже овец. Но больше всего было краж коней. Пропадают кони, а воров никак не поймают. Как сквозь землю проваливаются кони и скотина. И вот как-то поздно осенью молодая казачка, у которой муж служил в Первом полку, поехала в поле за картошкой. Пока она насыпала на воз картошку, пока увязала ее, пока снова закрывала оставшуюся картошку от мороза, подошла незаметно ночь. Казачка побоялась ехать ночью домой – по дороге был очень крутой спуск в балку, и она боялась, перевернуться с возом. Кони у нее были справные и норовистые. Мало ли чего ночью могли испугаться как раз на этом косогоре. На поле у казачки, как и у всех, был балаган. Круглый такой, из хворостин орешника и покрытый соломой. Балаган обмазан глиной, замешанной на коровяке, и потому и ветром не продуваемый. В балагане койка из плетня же. Только дверей балаган не имел. Подвезла казачка воз с картошкой к дверям балагана так, чтобы можно было коней в балаган завезти, распрягла коней, завела их в балаган и собралась уже спать, как вдруг слышит, что на поле кто-то приехал верхами. Ничего не видно, такая темень кругом, но разбирает, что будто их трое. Кто такие не поймет, но по говору слышит, что русские, а не горцы. Притаилась казачка в балагане и молчит. Спешилась приезжие, и говорят между собой:
– Не уехала. Кони тут, а сама наверное, спит, не слыхать ее. Иди ты и тихонько выводи коней. А если проснется, успокой ее и свяжи. Да не говори ничего своим голосом, а то еще узнает, и тогда придется убивать ее, чтобы не выдала.
Казачка замерла на койке, встав на ноги. Койка была около входа в балаган. В руки взяла вилы и стоит, ждет.
– Подержи коня, – сказал один голос, и потом все умолкло.
Прошло некоторое время, и казачка слышит:
– Вход в балаган заставила возом, а лошади там, слышно жуют и всхрапывают. А ее не слыхать.
– Подползай под возом. Связывай ее, да рот заткни платком. А мы тогда и воз откатим, и кони – наши.
Казачка все слышит и молчит. Подошел кто-то к балагану и под повозку лезет ползком. А как только прополз и оказался в балагане, она его вилами сверху и проткнула. Да так, что он только охнул слегка. Тихо так охнул и замер. Прислушалась казачка. Ничего не слышно. Она слезла с койки. Затянула его в балаган и ждет, снова забралась потихоньку на койку. Видимо прямо в сердце попала вилами. Молчит первый конокрад и не шевелится.
Прошло какое-то время, и слышит казачка:
– Наверное возится с бабой. Вот бабник чумовой.
– Пойду, помогу ему. Может, и мне чего перепадет. Баба молодая, горячая, казак в полку давно, вот и молчит. Если так, то и коней можно не брать, хватит и бабы. – И засмеялись оба.
Через несколько минут и второй лезет под повозку и ползет в балаган. Казачка и его стеганула вилами, да видно не так удачно – второй как застонет, как охнет, да так громко, что третий услыхал. Перепугался, видно, третий, подумал, что молодая казачка там, видимо, не одна ночует, а с кем-то из своих хахалей. Вскочил он с перепугу на коня, да ходу от балагана с поля.
А казачка как поняла, что не заколола второго, еще раза два-три вилами его пырнула, и второй тоже замолк навеки. Спрыгнула тогда казачка с койки, выскочила в поле, да к коням, что остались, поймала их , привязала к повозке и дождалась утра. А утром, чуть свет, вывела своих коней из балагана, запрягла в повозку, затащила на воз убитых конокрадов, прикрыла их брезентом и приехала в станицу. Не заезжая домой, подъехала прямо к правлению, крикнула дневальных. Когда те выскочили из дежурки, она сказала:
– Покличьте атамана, чтобы скорее вставал и шел в правление. Я привезла двух конокрадов, а третий убежал.
И тут она назвала всех трех казаков своей станицы. Двоих она опознала утром, а третьего по его коню, которого привела с собой. Третий конокрад впопыхах сел не на своего коня, а на коня одного из убитых казачкой конокрадов. Прибежал атаман и его помощники, послали дневальных на дом к убежавшему конокраду, но его дома не оказалось. Жена его сказала, что он еще вчера вечером уехал и еще не возвращался домой. Тут же вызвали дополнительных дневальных, поседлали коней и поскакали на хутор того казака, что сбежал не на своем коне. Приехали на хутор к нему, а он не подпускает, да и сам не хочет выходить. Стали к нему подходить, а он начал отстреливаться. К вечеру его убили при перестрелке. И после этого прекратилось конокрадство, перестал пропадать бесследно скот, и тихо стало в станице. Написали об этом событии в полк, на австрийскую границу, где служил муж той казачки. Узнал об этом командир полка, вызвал того казака к себе и дал ему на месяц отпуск в станицу.
– Навести свою храбрую казачку. Она стоит этого.
А отпусков казакам не полагалось за все время 4 года службы. Это был исключительный случай. Благодарили ту казачку всей станицей. Оставили ей тех двух коней, которых она захватила у себя на поле и все, что было на тех казаках и все, что оказалось в их карманах. Казаки по старинку ничем не «гребовали», то есть, не брезговали. В карманах оказалось сколько-то денег, кони были справные, а одежу можно было выстирать, и пригодится она тем, к кому попала. «Добыча»!
После этого случая перевели того казака из полка в царский конвой. Вот как повезло казаку с жинкой. Вернулся он из конвоя уже богатым казаком и стали они жить зажиточно.
Много еще рассказывала мне моя прабабушка Фиона Дмитриевна Тищенко, да всего я и упомнить не мог. Умерла она 114 лет от роду.
(продолжение следует)